Книга Младший сын, страница 73 – Илона Якимова

Я закрывал слух, морщась от пьяных воплей сотрапезников, прославляющих мужские доблести Хепбернов, целомудрие прекрасной графини Босуэлл. Я был заперт в себе самом, в ужасе и смятении, в понимании, что прошлого не вернешь. Я познал все угрызения первочеловека, лишившись духовной невинности, рая братской любви. Я понял о себе очень многое в единый миг: как хрупка корочка нежности на зияющей пасти алчности. Я понял, что могу поднять на него руку — ту, неблагословенную — и устрашился. Я не мог оставить этого так, оставаться в Хейлсе, и было только одно место, где я бы скрылся от себя сам… и, не менее, чем себя самого, я боялся этой возможности.

Уилл толкнул меня локтем в бок так, что треть вина пролилась прямо в жаркое:

— Давай… на тебя все смотрят! Да что с тобой, Джонни, в конце-то концов⁈

Я встал, пожелал всяческих благ молодым, выпил.

И выпил в итоге достаточно, чтобы стоять на ногах, но плохо понимать, что творю. Ничем иным не объяснить, как я оказался в Западной башне на винтовой лестнице, столько раз сослужившей мне не самую нужную службу: порой именно что необходимо оставаться в неведении… тогда удары судьбы пусть и болезненны, но не так горьки — ведь не знаешь причин. Осведомленность всегда была моим проклятием. Словом, они были там, пока внизу, во дворе, в холле, кругом догорали факелы, и гасло остатнее, уже усмиряемое съестным и хмелем веселье.

— Душа моя, жизнь, свет… — никогда я не слыхал у Адама такого голоса.

— И ты никогда не попрекнешь меня? — знала же, что спросить!

— Ни единым словом!

Россыпь поцелуев, тяжелое дыхание мужчины, уступающего вскипевшей в нем похоти, тяжелый шум сброшенных юбок, обнажающих раздвинутые бедра королевы холма. Я слышал, как они упали за полог кровати, еще немного — и я шагнул бы в комнату, будь что будет… Благословение Господу, Он и в самом деле хранил меня — я не увидел наготы брата моего, и это уберегло меня от безумия. Я видел только ее — ее запрокинутое лицо в забытьи, в легком стоне высшего наслаждения — и понял, что в этот миг Агнесс полна его семенем.

Это было худшее, что я мог сделать, не по отношению к Адаму — он никогда не узнал об этом, а по отношению к себе. Потому что потерял сознание там же, в потайном ходе, на винтовой лестнице.

Прошел, наверное, целый век, пока я пришел в себя, почти трезвый, от боли в сведенной руке — оказывается, она вцепилась в рукоять даги на поясе. И целую вечность разжимал пальцы и боролся с искушением войти туда, где уже все стихло, где угасал камин, окрашивая полог кровати в красноватый тон, где спали они, пресытившись друг другом — войти и погрузить в вечный сон человека, которого я любил более всех иных, живущих на белом свете. А после взять ее на залитой кровью простыне… Большего зверя, чем в ту ночь, мне не приходилось побороть в себе никогда. На подгибающихся ногах я сполз в нижний ярус, к выходу во двор, голова уже прояснялась. Джин в своей каморке под голубятней давно спала тоже. Овладевая ею, мне приходилось зажимать ей рукой рот, чтобы эта дурочка спросонок не перебудила своими воплями половину Хейлса.

— Ох, мастер Джон, как же вы меня напугали!

Напугал? Я насиловал ее, как ту, которую хотел насиловать куда жестче. А после сел в седло и отправился в Эдинбург, в «Светоч Лотиана». Никогда прежде я так не торопился в столицу. Более всех, исключая меня самого, кажется, был удивлен наш привратник, грузный отец Варфоломей, отворяя мне ворота до первого канонического часа.