Онлайн книга «Младший сын»
|
— Ты ничего не стоишь. Ты никому не нужен. Ты ни на что не годен, Джон Хепберн. Они металлом звучали во мне, эти слова. Каждый божий день я поднимался ото сна с каменной головой, как человек, накануне вмертвую упившийся крепким элем. Я разносил две-три мишени, молился, садился в седло и направлялся в Хаддингтон — шесть миль от Хейлса — чтобы поговорить с его могильной плитой. Там, в церкви, в часовне, я преклонял колено, приникал лбом к холодному камню и говорил, говорил, говорил — пока прочие верующие и благочестивые полагали, что я молюсь. Я же просто разговаривал с ним, пока он не уйдет обратно — из-под моих сомкнутых век. Адам, почтительный сын, заказал надгробие, изображающее отца, лежащего в полный рост, в парадных доспехах, тех самых, выполненных к свадьбе Джоанны, однако я полагал, что шлифованный в зеркало гладкий камень лучше отражает безглазое чело равнодушного демона, раз за разом являвшееся мне в ночи, а до того долгие годы обращенное ко мне и в жизни. Подожди, говорил я, вот увидишь, как мы заживем. Теперь, когда ты наконец сгинул… Уж как мы теперь заживем, тебе и не снилось! Адам станет лучше и выше тебя, ибо соберет плоды твоих завоеваний, не имея твоей природной лютости, Адам во всем превзойдет тебя, как рыцарь, как мужчина, как отец. А я стану правой его рукой, служа верно и неизменно теперь, когда живой граф Босуэлл любит меня — в отличие от тебя, падали. Ох, как же мы заживем… Но я и в страшном сне не мог предположить, как скоро рядом с этим камнем появится другая плита. Десять дней до Рождества, первое Рождество, которое второй граф Босуэлл проведет не дома, а при дворе — положение обязывает. Весь груз отцовских титулов висит сейчас на плечах Адама, подобно той графской цепи, подаренной королем вместе с титулом. Как он справляется, интересно? Но неожиданно Адам вернулся домой наутро, когда в церквах уже отславили первую звезду, возвестившую явление агнца, когда завершился Пост. Что-то привело его домой, словно тех царей Востока и Запада. И что это, мне выпало разузнать сразу же, когда я вошел к леди-матери со счетами Бэлфура по ноябрю. Нынче, когда страх ушел из нашей жизни, не было заведено ждать приглашения в Западную башню со слугой, можно было зайти запросто. И мать еще не покинула графской спальни Хейлса, сделав ее своим логовом, своим кабинетом. И не покинет до тех пор, пока старший сын не женится, и тогда уже уйдет как вдовствующая графиня. Когда я вошел, серые глаза ее сияли подлинно хантлейским гневом: — Утверждение в правах наследства⁈ Он в своем уме? Только леди-мать могла себе позволить такой тон о короле — как о родиче. Покойный граф говорил о нем, как о враге. — По закону он прав, — с неохотой отвечал Адам, — мне нет двадцати одного года… Лицо его было сумрачно. Охлаждение короля к фамилии Хепберн, несмотря на то, как плотно король был теми Хепбернами обложен — признак не из приятных. — Я отправлюсь к нему сама! — Нет, матушка. Отказ, полученный дважды, сильней, чем просто отказ. Сперва посчитаем силы, какие есть в нашем распоряжении. — Не станешь же ты ему грозить? — Грозить? Не стану. Но он-то этого не знает… Я и так подозревал, что творится что-то не то. Верней, что отныне ни в Хейлсе, ни в Хермитейже, ни в Крайтоне, ни при дворе ничто не творится без рассеявшейся, одухотворяющей людей воли первого Босуэлла. Морок глубинного страха, наведенного им на короля, минул. Окружающие нас соратники и враги внезапно поняли, что Хепберны не более чем люди. И мне было интересно, как скоро это поймут сами Хепберны. Адаму потребовалось два месяца. |