Книга Младший сын, страница 3 – Илона Якимова

Убийство, совершенное волей Господа и честью благородного человека… порядок в изначальном хаосе воздвигается странной ценой, однако вкус этой дихотомии я ощутил много позже. Тогда мне было хорошо — так хорошо, что помню спустя полвека. Брат видел меня рыцарем — в ту минуту я и был им. Его слова прикрепляли мне шпоры, обвивали перевязью под меч, покрывали мантией… А он говорил:

— Насилие — зло, Джон, но зло неизбежное. Насилие из рук человека добродетельного — способ изгнать дьявола из темных, осквернивших себя, больных духом. Кто, если не мы?

Насилие в Приграничье — не тема для обсуждения в беседах юношей, а воздух, которым дышишь, однако Адам дышал иным.

— Мы поставлены хранить и защищать. Мы, рожденные высоко. Знаешь, что означает древний девиз нашего рода?

— Иду навстречу.

— И это тоже. Но это если коротко, а так… «Не зови понапрасну, ибо я всегда прихожу на встречу». Ведь воздаяние неминуемо…

Солнечный луч осени играл в его глазах.

Адам, свет полдня. Я запомнил его таким. И таким всегда вспоминаю даже теперь. Ибо тогда мы были в раю. Ничто не было определено, но все предвкушаемо. Ни на одном из нас не было ни греха, ни скверны, ни крови, ни похоти — в тех пределах, к которым мы подошли позднее. Легкий топот, едва различимый — на границе слуха, затем явное приближение всадника в нашей стоянке, гомон и смех кинсменов. Гонец скатился с седла и, задыхаясь, поклонился:

— Ее милость требует вас домой, мастер Адам.

Вот так рай и был развоплощен.

Когда я думаю о нем, то вспоминаю именно так, да… так. Адам — ясный полдень, но вечер никогда не наступит. Я был его пажом, оруженосцем, псом, ловчим соколом. Его соглядатаем и сторожем, если дело доходило до какой-нибудь шалости. Шесть лет разницы, и я любил его почти как Бога. Больше Бога, потому что Бога я не любил вовсе. Бог допустил, чтобы я родился четвертым.

Нас было шестеро в том краю, в своре детей Босуэлла. Когда мне говорят о гнезде, о счастье родного дома, мне хочется смеяться. Так-то я редко смеюсь искренно и от души.

Я появился на свет в конце марта, когда дороги в холмах превратились в ледяную кашу из грязи и талого снега, и гонцу потребовалось более полусуток, чтоб известить о том нашего отца в Эдинбурге, где он пребывал по случаю свадьбы моей тетки с Ричардом, герцогом Йоркским. Повитуха, принимавшая роды, сказала матери, что у меня крутой нрав и беспокойный дух, но я буду удачлив — ибо родился в сорочке. Я же родился до срока. По расчетам матери, рожавшей едва ли не ежегодно, мне следовало повременить, однако я не сумел — и всю мою оставшуюся жизнь прилагал огромные усилия, чтоб сдержать тот свой первый порыв, и не торопиться, не торопиться, не торопиться. Ибо гнев рода горел во мне острее, чем в прочих. Я появился на свет после их крупной ссоры, Патрика Хепберна, первого графа Босуэлла, и Маргарет Гордон Хепберн, его второй богоданной супруги, но стал не плодом примирения, а только средоточием раздора. Те две недели, злосчастные две недели стоили мне даже не любви отца, но просто позволения быть, хотя бы и — быть одним из них, одним из своры. Дети подобны зверям — я не люблю детей. Единственная, кто вызывал мое счастливое недоумение своей нежностью — это, конечно, Маргарет, наша Мэри-Мардж. Одна девчонка в нашем, втором выводке, в котором последний — я. Последний из выживших, ясное дело. Роберт, родившийся после меня, умер семимесячным от весенней хвори.