Книга Младший сын, страница 2 – Илона Якимова

Раймонд Луллий, Мэлори и его «Смерть Артура», Жоффруа де Шарни, Вегеций… господин граф, не скупясь, набивал библиотеку Хейлса наилучшими образцами литературы, трубящими о рыцарстве, ибо надо же было манерами соответствовать свежеобретенному титулу, если не ему, то его сыновьям. Наследник Босуэлла должен был стать идеальным рыцарем, цветом рыцарства — выше, чем пресловутый Дуглас, — должен явиться красой и гордостью королевского двора. Вот только никто не спрашивал Адама, в какую цену доставалось ему то цветение добродетелей. Адам зачитывался романами, был поэтичен. Я же — нет, волшебный мир был сызмала чужд для меня, я видел вокруг лишь жестокую плотность реального мира, его хрящи, связки, жилы, мясо, содранную с него шкуру. И все это, правду сказать, казалось мне ничуть не менее привлекательным.

Адам приподнялся с плаща, чтобы подтолкнуть в огонь выпиравшую ветку. В этом был он весь — даже на огонь не способный смотреть спокойно, чтоб не принять участие. И продолжил начатое сравнение:

— Вегеций говорит прямо: молодой человек, сурового вида, со взглядом непреклонным, с прямой шеей, широкогрудый, крепкого сложения, с мускулистыми, крупными руками и длиннопалый, с широкими коленями, но узкими бедрами, и достаточно быстрыми ногами для бега и прыжков. Кажется, ты вполне подходишь под описание.

Мы спорили о том, какое тело необходимо мужчине, чтоб преуспеть в бою.

— Скорей уж, ты, Адам. Широкогрудый и с большими руками…

— Дело наживное. Тебе десять, и ты растешь. Нарастишь!

Вообще-то он тоже еще рос — но уже больше в мясо, вширь, чем ввысь. В шестнадцать Адам Хепберн был почти на голову выше собственного отца, и только ему господин граф позволял подобное превосходство. Что Уилл, что Патрик, бедняги, сами собой начинали сутулиться, оказавшись вблизи родителя. Меня же чаша сия миновала. Мне было десять, верно, но я уже и тогда отличался от братьев, и знал это. И знал это не только я. Поэтому я просто кивнул. Это же Адам! Он не способен жить по-другому — только верить в хорошее, поступать наилучшим образом.

— Из тебя получится великолепный рыцарь, Джон, превосходящий прочих.

— Я никогда не научусь убивать.

— Я тоже так думал.

— Ладно. Я никогда не научусь убивать так, как это делаешь ты.

Я разумел — с той степенью отстраненности, которая лишает жестокости мяснический труд, однако он понял по-своему:

— Или ты думаешь, что мне это нравится — убивать?

Я не думал.

— Убийство животного, как сегодня, совершенное ради пропитания не есть убийство. Облеченное правилами, оно — уже искусство.

— То же, как полагаешь, можно сказать и про убийство человека?

— Язвишь! — старший хмыкнул. — Отец Катберт был бы недоволен…

А я, между тем, знал, что Адаму уже довелось. Весной граф, путешествуя по Приграничью в должности Хранителя Марок, взял его в Лиддесдейл — там и случилось. Граф хвалил наследника, наследник помалкивал, не отвечая на подколы братьев. Я же не мог избавиться в себе от томительного, острого любопытства — и страха — ощутить, как клинок пронзает не кабанью, но человечью тушу. Может, это и есть грех? Может, всему виной мое странное крещение — виной этой неодолимой, пугающей тяге?

— Убийство человека я никогда не назову искусством, — помолчав, молвил Адам. — Ибо мы разрушаем тогда оболочку божественного духа — оболочку, и созданную по образу Божию. Убийство — всегда грех. Но кто мы такие, чтобы сопротивляться предназначению, промыслу, поставившему именно нас с обнаженным мечом в руке — на страже основ этого мира? Нет, Джон, не насилие ради насилия, не насилие само по себе. Однако насилие, чтобы обуздать насилие — волей Господа и честью благородного человека.