Книга Младший сын, страница 199 – Илона Якимова

— Так каким же образом позволительно иметь между ног лицо духовное?

— Ровно тем же, что и бездуховное. Какая же ты все-таки сучка.

— Ежели я сучка, тогда ты мой кобель, Джон, и весьма резвый. Давай, рыженький, заправляй, да покрепче. Я хочу тебя сегодня во все врата. Отдери меня, как смог бы только Он!

Она не давала мне излиться куда-либо, кроме ее рта или лона. Впрочем, и те уста, что не говорят по-шотландски, также использовались ею вполне. Ее маленькая жемчужина перекатывалась у меня на языке, ласка исторгала у женщины хриплые, хищные стоны.

— Ох, Джон, подонок… да ты же сам дьявол, сукин ты сын! Бери меня, бери меня скорей, не могу больше… я хочу ощутить тебя во всю длину, твою мать! Лучший меч в моих ножнах… убей меня, Джон!

Вот разговоры, что мы вели с ней тогда. И не было тела, которым бы я так упивался. И кончала она, как дьяволица, извергаясь соками.

Я до сих пор иногда слышу ночами ее голос. Он зовет меня в бездну. И нам будет там горячо.

— Смотри не трехнись, — заботливо предупредил Уот. — Эк тебя понесло-то, голубчика… лучше бы и дальше ходил нецелованным. Было бы безопасней.

— Ты же сам советовал.

— Ну, советовал, — он поскреб в затылке под боннетом. — Ошибся, видать. С тобой, Джон, всегда ошибаешься. Всё у тебя не как у приличных людей.

Глупо спрашивать, откуда он выведал — сэра Уолтера подозрительно хорошо знали у Псалмопевцев. Я же пытался постичь, в самом ли деле моя женщина служит дьяволу, но в этом не преуспел. Теперь, спустя сорок лет, я думаю, что была она душевнобольной, но как странно больной — ровно только в том моменте, который касался падшего херувима Денницы. То лето я проводил наилучшим образом из возможных: утро в скриптории монастыря за чтением Августина, на полуденную службу помогал отцу Брайану, рассказывавшему мне о здешней земле и людях, на шестой канонический час оказывался у Псалмопевцев. Душа и тело трудились в равной мере, что еще нужно мужчине, даже если он священник? Разве что попытаться спасти ту, к которой припадаешь так часто, так жадно, как источнику чистой воды, не думая, сколь на дне там скопилось мути.

А если не будет просить милосердия, ты спроси у него, не нужно ли ему милосердия.

Когда я попал к ней в руки, вернее сказать — между ног, она уже была взята на заметку досточтимым настоятелем Джоном Линном. Слишком много возни в Псалмопевцах, куда более, чем мог безнаказанно допустить доблестный августинец, враг всяческой скверны. А что на свете скверней женщины?

— Несс, чем ты живешь?

— Ты разве сам не видишь? Или желаешь дать мне денег? У тебя не возьму.

— Я не дам.

— Оно и незачем. Потому что даешь нечто большее — самого себя целиком.

— Себя целиком? Нет, — заложив руки за голову, я смотрел в потолок хибарки, падающий, казалось, на наше хлипкое ложе. — Меня целиком никто никогда не получит, Несс, потому что сердце мое несвободно.

— А души у тебя вовсе нет.

— Нет.

Глупо отрицать очевидное. Неимение души давало неуязвимость. Я не желал быть слабым. Слабость — то, что годами выбивалось из меня сперва ударами родителя, затем травлей от братьев, потом монастырской дисциплиной. Рука ее перебирала сонные травы, а после скользила по моему лицу. Недолго, впрочем, задерживаясь на лице.

— Значит, нам сама Диана сулила быть вместе. Ты и я. Неблагословенный, не имеющий души, и жена, облеченная в солнце. Я видела ее в тех снах, что посещали меня в лесу, после того, как Он проливался в меня… и тогда она отражалась во мне.