Книга Ручной монстр и Огненная сестра, страница 38 – Аня Свободная

Внутри неё шла настоящая война.

Одна часть Лизы — та, что теперь лежала с нами в одной постели, та, что только что жёстко и жадно брала Алехандро, та, что любила меня до дрожи, — хотела верить. Хотела сказать: «Он изменился. Он отец Лусии и Ивана. Он режет манго для моей Ани. Он плачет по ночам. Он развивает Anya-280. Он полезный монстр».

Эта часть хотела ослабить трос. Хотела позволить ему дышать. Хотела сказать себе: «Я могу отпустить. Хотя бы чуть-чуть».

А другая часть — та, что создала «базу монстров», та, что каждую ночь читала новые карточки и новые истории подвалов, — кричала «нет». Громко. Жёстко. Безжалостно: «Если ты отпустишь его — ты предашь всех, кто ещё сидит в клетках. Если ты поверишь ему — ты дашь надежду другим монстрам. Если ты скажешь “он изменился" — ты откроешь дверь монстру. А когда дверь открывается перед монстром, кто-то новый обязательно окажется в темноте».

За годы работы с базой она научилась главному: монстры не меняются. Они могут только притворяться. Любое послабление — это предательство тех женщин, которые всё ещё кричат в подвалах. Единственный надёжный способ защитить возможных жертв монстра — держать его на очень коротком тросе. Или лучше вообще за решёткой.

Именно поэтому она ненавидела себя за нежность. За то, что рука сама тянется к его волосам. За то, что улыбается, когда он тихо мурлычет под её ладонью. За то, что радуется, когда он держит Ивана на руках. За то, что ей хорошо, когда он здесь — с нами, с манго, с кошками, со мной. Она знала, что это идёт вразрез со всем, чему она научилась, вытаскивая женщин из ада.

Но она ненавидела себя и за то, что не может простить. За то, что красная метка остаётся. За то, что по ночам всё ещё думает: «Лучше бы он сидел пожизненно. Там хотя бы гарантия». Она знала, что это жестоко.

Но остановить эту войну внутри себя она не могла. Она держала в одной руке ненависть — как нож, которым можно убить. А в другой — любовь — как руку, которую нельзя отпускать. И не отпускала ни то, ни другое.

Это не противоречие. Это — Лиза.

Однажды вечером, в конце октября, Лиза сидела на краю кровати, поджав ноги. Я устроилась напротив в кресле-качалке, медленно укачивая уснувшего Ивана. Лусия уже давно спала в своей комнате.

Днём я получила очередное длинное голосовое сообщение от матери — она снова говорила о «стыде перед людьми» и о том, как ей «больно смотреть на фотографии внуков», потому что на этих снимках они рядом с человеком, который когда-то едва не уничтожил её дочь. Для мамы это выглядело как чудовищная, невыносимая картина: зло не только осталось безнаказанным, но и получило всё — любовь, семью, детей, радость. Каждый раз, глядя на Лусию и Ивана, она видела не просто внуков, а живое доказательство того, что мир устроен неправильно.

После этого я почти весь вечер была молчаливой и задумчивой.

Лиза наконец не выдержала и тихо сказала:

— Знаешь… иногда я думаю, если бы твои родители были хоть чуть-чуть умнее и гибче, они бы сейчас не мучились, а гордились тобой. По-настоящему гордились.

Я подняла глаза, не переставая покачивать сына.

Лиза продолжила чуть мягче:

— Ты пережила такое, от чего большинство людей либо сломались бы навсегда, либо озлобились до конца жизни. А ты не просто выжила. Ты взяла самого страшного человека в своей жизни и превратила его в мужа и отца твоих детей. Ты построила любовь и семью там, где обычный человек увидел бы только кровь и ненависть. Ты простила не потому, что тебя заставили, а потому, что сама так решила. И теперь растишь Лусию и Ивана в тепле и безопасности, а не в вечной травме.