Книга 280+1. Из клетки на свободу, страница 64 – Аня Свободная

Она рыдала громко, голос срывался, слова били как удары:

— Аня... прости... но нет! Нет! Если поедешь — всё. Свет твой погаснет. Навсегда. Я не выдержу.

Я молчала, слёзы мои текли тихо, голос дрожал, но твёрдый:

— Лиза... это мой выбор. Свет после ада — мой. Я увидела человека после монстра. В письмах, в книге, в вине его. Еду увидеть сама. Если нет — уеду. Но попробовать надо. Не ради него — это нужно мне.

Лиза кричала, рыдала:

— Выбор?! Предательство! Монстр хороший теперь?! Нет! Не езди! А иначе — я больше не подруга!

Связь прервалась — она бросила трубку или просто замолчала. Потом — молчание. Ни слова. Ни звонка. Ни сообщения. Молчание её было больнее крика — ярость вечная, мое решение было предательством в её глазах. Но я уехала. Новая жизнь звала.

Я рассказала Алехандро о ссоре с ней почти сразу — в первые недели после приезда. Мы сидели вечером на террасе дома. Я начала:

— Лиза... Она не разговаривает со мной с тех пор, как узнала, что я еду к тебе. Она спасала меня в Берлине. Держала ночами, когда я кричала, когда пыталась уйти из жизни. Три раза. Она ненавидела тебя. А я приехала к тебе. Она сказала: «Предательство».

Он отвечал, опустив глаза:

— Это моя вина. Ещё одна. Я разрушил не только тебя. Ещё и её. Твою подругу. Спасительницу. Я монстр не только для тебя — в прошлом, но и для неё — сейчас.

Я держала его за руку. Говорила:

— Мой выбор — не твоя вина. Я выбрала тебя — человека, который перестал быть монстром.

Но он носил и эту вину. Новую. Тяжёлую. Пока в ноябре 2033 г. Лиза всё-таки не написала первой.

После 11 месяцев молчания от Лизы пришло короткое сообщение: «Я готова говорить. Но не о нём».

В один из первых звонков была гроза. Сильная. Я дрожала — гроза была для меня одним из главных триггеров, напоминала о токе. Лиза услышала мой прерывистый голос, дрожь.

— Что с тобой? — спросила она резко, почти криком.

— Гроза... Очень сильная гроза. Вспышка... Ток...

Она замолчала на секунду, а потом голос её стал жёстким, как сталь, но дрожал от ярости и боли:

— Я здесь. Держу за руку. Крепко. Не отпущу. Это гроза. Не он. Не ток. Дыши со мной.

Я плакала. Рыдала в трубку. Потом тихо, сквозь слёзы, сказала:

— Он... обнимает. Когда гроза. Помогает. Его руки — теперь тепло. Не страх.

Молчание. Долгое. Тяжёлое. Я слышала, как она дышит. Тяжело, как будто борется с яростью внутри. Голос её — низкий, хриплый, прорвался наконец:

— ...Помогает? Его руки? Те же? После всего? После тока? После насилия? После подвала? Но если тебе помогает — хорошо. Если ты счастлива — хорошо. Я... ненавижу его. Вечно. Он — монстр. Но ради тебя — только ради тебя я... прилечу. Летом. Увижу сама.

Это был один из наших первых разговоров с Лизой после 11 месяцев ссоры. Ярость её жгла даже через океан, даже в словах «ради тебя». Но любовь — сестринская любовь — оказалась сильнее. Мы говорили осторожно, но с каждым звонком чувствовалось, как эта любовь возвращается, тёплая и крепкая.

Однажды вечером, в начале 2034 года, когда я сидела на террасе с чашкой кофе, а коты мурлыкали рядом, пришло сообщение от Лизы — короткое, но важное: нужны данные с иранского сервера, доступного только изнутри страны — возможно, в них обсуждаются новые планы властей, угрожающие женщинам. Лиза пробовала достать их через Anya-280, но сеть по умолчанию была рассчитана на обход блокировок в стране, где находится пользователь, а не сервер. «Ты можешь? Через … сеть?»