Книга Порно для маленьких, страница 84 – Александр Слепаков

Тогда я скажу так: Бог, я бы хотел утешить Тебя. Я бы хотел. Если Ты способен чувствовать боль, у меня нет вопросов. Я хотел бы Тебя утешить, но не знаю — как? Я бы хотел уменьшить Твою боль. И еще, если бы мне удалось утешить Тебя, хоть в какой-то степени, это бы означало, что сотворение меня вышло не так по-идиотски, как Тебе сначала показалось. А этот факт в свою очередь возвращает Тебе в какой-то степени власть над стихиями.

Как твое домашнее животное, я должен принадлежать к стаду, стае или к семье. Но Сильва сделала из меня одиночку. Это интересная тема, Бог, надеюсь, Ты следишь за моей мыслью.

То есть я и был одиночкой, с моей первой работы после университета — именно из газеты «Семикаракорский Комсомолец» — меня выгнали как раз за мое нежелание влиться в коллектив и слиться с коллективом. Тогда еще я понятия не имел, что Сильва вообще существует.

Потом, когда я уже имел представление о ее существовании, причем довольно отчетливое, я снова был одиночкой в том смысле, что мне никто не был нужен, кроме нее. Я даже к Гущиным ходил из-за нее, вот она действительно хотела видеть Тому, была к ней очень привязана. Такое впечатление, что Сильва ничего на свете не боялась, но была только одна вещь, которой она боялась. Причем боялась очень сильно. И только Тома понимала до конца, в чем дело и могла Сильву от этого защитить. Поэтому Тома для Сильвы была очень важным человеком, и Сильва часто к ней ходила. Или они с Женей приходили к нам. Мне нравилось, конечно, дружить с Женей, но настоящей необходимости я не испытывал. Ни в Жене, ни в ком-то другом, кроме нее.

Кроме Сильвы. Немного сумбурно у меня получается, Бог, но я верю, что Ты продолжаешь следить за моими рассуждениями и не запутался.

Она любила меня какой-то звериной любовью, как Кармен этого своего мента, которому потом изменила. Но Сильва не изменила мне. Я почему-то совершенно уверен, что в ее исчезновении, если и замешан мужчина, то никаких отношений между ними не было, кроме деловых.

Итак, Сильва сделала из меня одиночку исключительно в том смысле, что мне по-настоящему никто не был нужен, кроме нее. Поэтому, когда она пропала, исчезла никак не предупредив меня, не сказав мне ни одного слова, я стал одиночкой в том опять совершенно исключительном смысле, что мне никто не нужен, кроме нее, но именно ее у меня нет. И я не имею ни малейшего представления о том, где она, что с ней, увижу ли я ее и когда?

Идеальный шторм.

Да, я уже говорил, что Томины предчувствия были для меня слабым утешением. Конечно, слабым, очень слабым, но единственным, другого у меня не было.

А какое утешение я могу сейчас предложить Томе? Ее боль, как и моя боль, как, наверное, любая боль — это форма неопределенности. В том смысле, что она должна закончиться сейчас, немедленно, ибо ее невозможно терпеть. Но ты не знаешь, когда она закончится. И еще боль предвещает перемены, и никто никогда до конца не знает, к чему они приведут.

Самое интенсивное состояние неопределенности из возможных. И теперь, когда там у Гущиных идеальный шторм, я ничего не могу сделать, у меня в отличие от Томы даже предчувствий никаких нет. А если бы и были, кому и зачем нужны мои предчувствия?

А, может, у меня есть предчувствия?

По крайней мере, мне кажется, что если Томины предчувствия тогда, пять лет назад были чем-то вроде озарения, что как раз похоже на Тому очень сильно, если это не были просто слова, которые Тома бросала мне, как спасательный круг, чтобы я не утонул, если Сильва действительно должна однажды вернуться, появиться так же неожиданно, как она пропала тогда… если это и вправду так, то сейчас самое время, чтобы это случилось. Из-за Гущиных, не только из-за меня.