Книга Возвращение Гетер, страница 202 – Алексей Небоходов

Красин остановился, дыхание облачком повисло в морозном воздухе.

— Зимний парк по-своему прекрасен, — заметил историк, оглядывая заснеженные аллеи.

— Зима обнажает сущность вещей, — согласилась Литарина. — Не то что летняя суета.

— Вы говорите как философ, а не как искусствовед.

— А между ними есть граница? — она приподняла бровь. — Бердяев считал искусство способом преодоления падения мира.

— Вы читали Бердяева? — Красин не скрыл удивления. — Его работы в спецхране.

— У меня есть доступ, — уклончиво ответила собеседница.

Вышли к пруду. Тишина зимнего парка сменилась звонким смехом, скрипом коньков по льду, музыкой из репродуктора. Пар от дыхания катающихся на коньках смешивался с дымом от чебуречной.

— Не хотите присоединиться? — Литарина указала на каток.

— Двадцать лет не стоял на коньках, — рассмеялся Красин. — Опозорюсь на виду у всей Москвы.

— Я тоже не умею, — призналась Ольга, умолчав, что в прежние века катание не входило в навыки для дам её положения.

На льду молодой человек в вязаной шапке выписывал сложные фигуры перед девушками у бортика.

— Возможно, парень из олимпийской сборной, — заметил Красин. — Скоро Инсбрук.

Дорожка сузилась, вынуждая их идти почти впритык друг к другу. Литарина улавливала жар тела спутника даже через зимнюю одежду, и от этой близости по коже бежали мурашки — реакция, которой она сама не ожидала от себя.

Красин подхватил спутницу под локоть, когда та поскользнулась. Рука задержалась дольше необходимого.

— Простите. Рефлекс.

— Не извиняйтесь. Я предпочитаю падать метафорически.

Плечи соприкоснулись снова — намеренно. Молчание между ними было наполнено невысказанным.

— Что привело вас к Арине? — спросила Литарина. — Кажется, это не ваша среда.

— Старый друг затащил. Виктор Калинин из министерства культуры. Обещал полезные знакомства.

— И как, завели?

— Кроме вас — нет. Остальные… ярмарка тщеславия. Строители коммунизма превратились в карикатуру на дореволюционную знать. Другие лозунги, но те же пороки.

Он оборвал себя.

— Простите. Не стоит такое говорить малознакомому человеку с вашими… связями.

Литарина остановилась. В зрачках мелькнуло что-то вековое, нечеловеческое, но Красин заметил лишь необычную серьёзность.

— Вы можете говорить со мной всё, что думаете, — выговорила она тихо. И добавила с неожиданным ожесточением: — Всё.

На миг перед историком возникла другая Ольга — не номенклатурная дама, а существо, уставшее от многовековой игры.

— В истории меня всегда поражало, — заговорил Красин, ощущая непривычную свободу, — как мало меняется человеческое нутро. Те же страсти, те же грехи, что и много веков назад… только костюмы и лозунги новые.

— Вы заглянули в мои мысли, — Литарина горько улыбнулась. — За все годы никто не формулировал так точно то, что я сама думаю.

Они снова свернули на пустынную аллею. Разговор перетекал от философии к литературе, от политики к искусству с лёгкостью, характерной для близких душ. Красин говорил о своей тайной книге о революциях, о цензуре, не дающей высказать правду.

У перил над замёрзшей Москвой-рекой историк остановился:

— Иногда думаю, что пишу впустую, для потомков, которые никогда не прочтут. Но вспоминаю Чехова: «Если бы каждый на своей земле сделал всё, что может, как прекрасна была бы земля наша».