Книга Возвращение Гетер, страница 2 – Алексей Небоходов

— Хорошо. Я проведу восстановительные процедуры, как обычно, — отозвалась Анна, поправляя манжет на левом рукаве. Под накрахмаленной тканью скрывался тонкий золотой браслет — единственное украшение, которое она никогда не снимала. Подарок от человека, чьё имя не произносилось вслух.

Нина Петровна кивнула и повернулась к шкафу с документацией. Спиной к коридору — а значит: не видела, не слышала, не знает. И через час, когда дверь снова откроется, — тоже не увидит и не услышит.

Анна продолжила путь. Коридор заканчивался развилкой. Налево — палаты для обычных процедур, тех, что вносились в истории болезни. Направо — блок для «восстановительных», о которых никаких записей не сохранялось. Свернула направо. Здесь было всего три двери с маленькими латунными табличками: «Процедурная 1», «Процедурная 2», «Процедурная 3».

За ними существовала другая больница — не упоминавшаяся ни в одном официальном отчёте. Комнаты, где лечили не столько тела, сколько растревоженное самолюбие влиятельных мужчин, где назначались не лекарства, а особые виды утешения, и где восстановлением считалось то, что за пределами этих стен назвали бы иначе.

Анна остановилась перед дверью с табличкой «Процедурная 2». Глубоко вдохнула, медленно выдохнула. Отработанный ритуал: одёрнула халат, проверила причёску, расправила плечи, слегка приподняла подбородок. Переход из одного состояния в другое — из доктора Ставицкой, терапевта высшей категории, в Анечку без фамилии и звания, женщину-услугу из закрытого перечня привилегий для партийной элиты.

Под халатом было дорогое французское бельё — кремовые кружева, шёлк, тонкие бретельки — контрабанда, провезённая через полдюжины границ в дипломатическом багаже. Подарок от одного из «пациентов», считавшего, что женщина с такой внешностью не должна носить советское хлопковое бельё блёклых расцветок. Анна редко принимала подарки, но этот взяла. Бельё скрыто от посторонних глаз — маленькая тайна, последнее доказательство того, что выбор ещё существует.

За дверью ждал очередной мужчина, облечённый властью, который видел в ней не врача, а красивое тело, доступное благодаря его положению. Анна давно научилась позволять им так думать. Проще и безопаснее.

Она открыла дверь без стука. В особых палатах не стучали — стук подразумевал границу, а здесь границ не существовало.

«Процедурная 2» лишь отдалённо напоминала больничную палату. Кровать шире стандартной, с немецким ортопедическим матрасом. Вместо казённых серых одеял — белоснежное постельное бельё, вместо типовых тумбочек — антикварный столик красного дерева, вместо больничных занавесок — тяжёлые бархатные шторы, когда-то бордовые, выцветшие за годы до приглушённо-винного. На потолке — лепнина и жёлтое пятно от давней протечки: даже в привилегированных палатах сантехника оставалась советской.

Единственное, что выдавало медицинское назначение комнаты, — капельница в углу, пустая и ненужная, но готовая к использованию. В случае проверки она становилась алиби: здесь пациентам вводили особые витаминные составы, требующие уединения и покоя.

В глубоком кресле у окна сидел грузный мужчина лет шестидесяти. Обрюзгшее лицо с мешками под глазами — многолетнее употребление коньяка и ночные застолья. Редкие волосы тщательно зачёсаны набок. На столике — начатая бутылка и два хрустальных бокала, неизменный ритуал каждого визита.