Книга Возвращение Гетер, страница 13 – Алексей Небоходов

«Ерунда, — одёрнула себя Елена. — Просто усталость. Тяжёлая работа».

На столе лежала записка, написанная аккуратным почерком Сергея: «Буду поздно. Заседание кафедры. Ужин в холодильнике, только разогреть. Целую, С.В.»

Даже в домашних записках отчим сохранял официально-деловой стиль и подписывался инициалами. Иногда Елене казалось, что мать вышла замуж за человека, полностью противоположного ей по темпераменту, — сдержанного, педантичного, погружённого в догмы, которые преподавал студентам. Впрочем, за семь лет совместной жизни Сергей проявил себя как заботливый муж и неплохой отчим — не слишком эмоциональный, но надёжный и предсказуемый.

Допив чай, Елена завернула в вощёную бумагу бутерброд с колбасой — обед в институтской столовой не всегда съедобен, а день длинный. В прихожей надела тёмно-синее пальто, повязала шерстяной шарф, взяла кожаные перчатки — подарок матери на прошлый день рождения. Остановилась перед зеркалом, проверяя причёску. Из зеркала смотрела серьёзная молодая женщина с тёмными глазами, слишком взрослыми для девятнадцати лет, и тонкими морщинками между бровями — следами постоянного беспокойства.

— Я ухожу, дедушка! — крикнула Елена в сторону гостиной. — Вернусь после шести.

— Хорошо, Леночка. Учись хорошо.

В этой фразе, которую дед произносил каждое утро, слышалось военное напутствие — приказ, который следовало выполнить безукоризненно. Елена взяла сумку, проверила, всё ли на месте, и вышла из квартиры.

Весенний воздух был промозглым, но свежим после натопленных комнат. Елена спустилась по лестнице, кивнула дворничихе, подметавшей двор, и пошла к остановке троллейбуса. В институте ждала первая пара — палеография.

После ухода внучки Никон Трофимович остался один в пустой квартире, а через полчаса у входной двери раздался звонок — резкий, пронзительный. Никон Трофимович вздрогнул. Звонок повторился — настойчивый, длинный, не терпящий промедления. Старик неспешно поднялся, расправил плечи. Лицо приобрело выражение сдержанного достоинства, с которым он когда-то вёл партийные собрания.

Подошёл к двери и открыл. На пороге стояли двое в строгих тёмных костюмах и плащах. По выражению их лиц бывший фронтовик сразу понял: произошло непоправимое.

Они напоминали военных посыльных — та же собранность, та же заученная бесстрастность, тот же тяжёлый взор, говоривший больше любых слов. В годы войны такие приносили похоронки. Сейчас они стояли на пороге его квартиры, и без единого произнесённого слова старик понял: дочь мертва. Он выпрямился ещё сильнее, сжал челюсти так, что заныли виски, и безмолвно отступил вглубь прихожей, пропуская их.

— Никон Трофимович Промыслов? — спросил тот, что был ближе к двери, — невысокий, с залысинами и аккуратно подстриженными усами. Голос звучал удивительно мягко для человека с таким жёстким выражением лица.

— Так точно, — ответил Никон Трофимович по-военному, хотя не служил уже тридцать лет. Привычка, вросшая за годы в аппарате, где каждое слово имело значение.

— Майор Беляев, — представился усатый, показав красную книжечку так быстро, что хозяин квартиры успел заметить только профиль Дзержинского на гербовой печати. — А это мой коллега, товарищ Климов.

Второй — высокий, широкоплечий, с тяжёлым неподвижным лицом — коротко наклонил голову, не протягивая руки. Светло-серые равнодушные глаза быстро обежали прихожую, отмечая расположение дверей, расстановку мебели. Цепкость профессионала, привыкшего оценивать обстановку за секунды.