Книга Когда молчат гетеры, страница 33 – Алексей Небоходов

Удар был точным — прямо в самое уязвимое место. Мила взяла ручку и начала писать, едва различая строчки сквозь слёзы. Она знала, что обрекает себя на кабалу, но выхода не было.

Когда закончила, Кривошеин забрал лист, бегло просмотрел и удовлетворённо кивнул.

— Вот и славно, — сказал он, складывая бумагу и убирая в конверт с фотографиями.

Он извлёк из ящика стола ещё одну папку. Движения плавные, почти ленивые — человека, который знал, что добыча никуда не денется. Раскрыл папку и развернул к Миле: «Согласие на вступление в литературное общество "Гетера"». Под заголовком — пустая строка для подписи. Рядом он положил тонкую тетрадь в чёрной обложке — её личный дневник, который она считала надёжно спрятанным под половицей. На обложке красными чернилами размашисто: «Антисоветские материалы».

Мила почувствовала, как внутри всё обрывается. Тетрадь — единственное убежище, куда записывала всё, что не могла сказать вслух. Настоящие мысли о советской системе, о запрещённой литературе, о том, что случилось с родителями. И теперь эта тетрадь лежала перед ней, осквернённая красной надписью — клеймом, способным уничтожить её жизнь.

— Откуда… — горло перехватило.

— У меня есть ключи от многих дверей, Милочка, — улыбнулся Кривошеин. — И люди, готовые эти двери открыть. Ничего личного — просто мера предосторожности.

Он перелистнул несколько страниц дневника, останавливаясь на подчёркнутых красным строчках.

— «Система пожирает своих детей, одних — в прямом смысле, отправляя в лагеря, других — превращая в бездумных исполнителей, лишённых совести», — процитировал он с деланным восхищением. — Неплохо сказано. Есть литературный дар. Но для компетентных органов такие мысли выглядят иначе. Статья пятьдесят восемь, пункт десять. От пяти до десяти лет. А учитывая твою наследственность — могут дать и больше.

Мила смотрела на него широко раскрытыми глазами. Ловушка оказалась глубже и страшнее, чем она могла представить. Он не просто воспользовался её телом — он нашёл способ завладеть её душой, её будущим.

— Пожалуйста, — прошептала она. — Это личное… Я никогда… Я никому не говорила…

— И не скажешь, — кивнул Кривошеин. — Потому что теперь мы связаны. Неразрывно.

Он пододвинул документ и ручку.

— Подпиши. Формальность, но необходимая.

Мила смотрела на бумагу. В документе говорилось о добровольном вступлении в «культурное сообщество», о согласии участвовать в «художественных постановках», об обязательстве хранить в тайне «творческие методы и участников собраний». Всё обставлено невинными литературными терминами, но она уже понимала, что за ними скрывается.

— Если я не подпишу?

— Тогда придётся передать тетрадь куда следует, — пожал плечами Кривошеин. — И подписывать тебе придётся совсем другие бумаги. На Лубянке.

Мила взяла ручку дрожащими пальцами. Она уже не плакала — слёзы высохли, оставив пустоту. Перед глазами встало лицо бабушки: «Нагибайся, когда ветер дует. Иначе сломает». Расписалась быстрым, нервным росчерком.

— Вот и умница, — Кривошеин забрал документ, убрал в папку вместе с дневником. Затем взял её за подбородок, заставляя поднять голову. — Не нужно так переживать. Тебе даже понравится. Со временем. Видела бы ты лица девочек, когда их знакомят с Фадеевым или с кем-то из министров. Поверь, они не выглядят несчастными.