Книга Когда молчат гетеры, страница 207 – Алексей Небоходов

Обсуждение длилось почти два часа. К завершению Александров выглядел полностью сломленным — лицо серое, взгляд потухший, плечи опущены так низко, словно на них лежал неподъёмный груз. Он больше не вытирал пот со лба — не осталось сил даже на этот простой жест.

— Есть предложение завершить обсуждение и перейти к принятию резолюции, — произнёс председатель, когда последний оратор закончил обличительную речь. — Возражений нет? Тогда позвольте зачитать проект постановления.

Он достал лист бумаги, надел очки и начал читать монотонным, лишённым эмоций голосом:

— «Заслушав и обсудив персональное дело члена ЦК КПСС, министра культуры СССР товарища Александрова Георгия Фёдоровича, Московский городской комитет партии постановляет: за грубые нарушения партийной морали, за дискредитацию высокого звания члена партии, за действия, несовместимые с пребыванием на руководящем посту, рекомендовать Президиуму Верховного Совета СССР освободить товарища Александрова от должности министра культуры. Просить Центральный Комитет КПСС рассмотреть вопрос о пребывании товарища Александрова в рядах партии».

Председатель снял очки и оглядел собравшихся:

— Кто за данное постановление, прошу голосовать.

Лес рук взметнулся вверх. Никто не оставил руку опущенной, никто не осмелился воздержаться. Единодушное, абсолютное согласие — то самое, которое в партийной терминологии называлось «морально-политическим единством».

— Постановление принято единогласно, — констатировал председатель. — Товарищ Александров, вы свободны.

Как осуждённый, он медленно, с трудом отошёл от трибуны. Шаги неуверенные, словно боялся упасть. Никто не смотрел ему в глаза, никто не предложил помощи. Он шёл один, окружённый физически ощутимой пустотой отчуждения. Когда дверь за ним закрылась, прошёл вздох — не сочувствия, а облегчения тех, кто избежал участи жертвы.

— На этом заседание объявляется закрытым, — произнёс председатель.

Хрущёв поднялся. Лицо оставалось спокойным, но в глубине глаз мелькало удовлетворение хищника, только что насытившегося добычей. Он неспеша собрал бумаги, кивнул членам президиума и направился к выходу. Толпа почтительно расступалась, образуя живой коридор.

Когда дверь за ним закрылась, помещение наполнилось гулом голосов — испуганных, возбуждённых, облегчённых. Каждый спешил высказать мнение, возмущение, одобрение принятому решению. Но в этом многоголосье отчётливо слышалась одна нота — страха перед системой, которая с такой лёгкостью перемалывала тех, кто ещё вчера казался неприкасаемым.

Кабинет Хрущёва в Кремле дышал особой атмосферой власти — плотной и серой, как зимнее небо за окном. Через высокие окна, занавешенные тяжёлыми портьерами цвета бутылочного стекла, едва пробивался холодный свет, оставляя большую часть помещения в полумраке. Резкие тени подчёркивали лица трёх мужчин у массивного стола с зелёным сукном. Маленков и Булганин сидели напротив хозяина с той напряжённой неподвижностью, которая возникает, когда каждый жест может оказаться роковым.

Хрущёв постукивал пальцами по столешнице — короткими, резкими движениями, словно отбивая ритм невидимого марша. Приземистая фигура казалась монолитной, высеченной из камня — неподвижный центр силы, вокруг которого вращалась вся система власти. Перед ним лежала стопка бумаг с красными пометками на полях — будто он вгрызался в каждый документ, как в горло врага.