Книга Когда молчат гетеры, страница 187 – Алексей Небоходов

— Конечно, — ответила Августова, поднимаясь. — У меня есть люди в его окружении.

— Я знаю, — кивнул Ордин. — Ты неплохо научилась плести сети.

— Я была у хороших учителей, — ответила Софья.

— Неплохой ответ, — одобрил он и шагнул в прихожую. — До встречи.

Он надел пальто, застегнул пуговицы, поправил воротник. Открыл дверь и вышел. Не прозвучало ни звука шагов на лестнице, ни скрипа ступеней. Словно растворился в воздухе.

Софья опустилась в кресло, которое только что занимал Ордин. Ткань ещё хранила тепло его тела. Она смотрела на закрытую дверь, пытаясь осмыслить масштаб услышанного. Происходящее выходило за рамки политической борьбы, даже за рамки тайных операций. Это была игра существ, для которых человеческие жизни — мимолётные вспышки на линии вечности.

Отпив коньяка, женщина решительно поднялась. Времени на рефлексию не было. Она подошла к стене, где висела репродукция Левитана — «Вечерний звон». Сняла картину, открывая небольшой сейф, вмонтированный в стену. Набрала комбинацию — дату рождения матери, единственного человека, которого она по-настоящему любила.

Сейф открылся с тихим щелчком. Внутри лежала чёрная папка с надписью: «Гетера». Софья достала её и вернулась к столу.

Документы были разложены по разделам. Фотографии, стенограммы, личные дела, отчёты о встречах. Два года работы в нескольких десятках листов. Реестр человеческих слабостей, страстей, амбиций.

Софья перелистывала страницы медленно. Она знала каждую букву наизусть. Но сегодня, после разговора с Ордином, всё приобретало новый смысл. Игра вступала в решающую фазу. И она, Софья Августова, занимала в ней место не пешки, но и не ферзя. Скорее — коня: фигуры с необычной траекторией, способной перепрыгивать препятствия, но ограниченной в возможностях.

За окном послышался вой сирены. Софья не обратила внимания. Перед ней лежали документы, а в сознании формировался план — холодный, расчётливый.

В кабинете Терняева висела тишина — плотная, как бумага секретных досье. Тусклый свет настольной лампы с зелёным абажуром выхватывал из полумрака разложенные фотографии: молодые женские лица, одно за другим оборванные внезапной смертью. Их взгляды — живые, яркие — теперь смотрели в пустоту через глянцевую поверхность отпечатков, а руки Терняева методично соединяли их судьбы красной нитью, прослеживая путь от жизни к смерти, от случайности к закономерности.

Майор отступил на шаг, разминая затёкшую спину. Часы на стене показывали начало двенадцатого — поздний час, когда даже в здании на площади Дзержинского затихала дневная суета и коридоры погружались в сонную дрёму. Только из-за закрытых дверей некоторых кабинетов пробивались полоски света — работа госбезопасности не подчинялась общепринятому распорядку.

Терняев потёр воспалённые глаза и вернулся к настенной карте, где формировался узор из фотографий, дат и локаций. Красная нить, протянутая между снимками, обнажала скрытую систему, кровеносную сеть преступления.

Майор задержал взгляд на фотографии Милы Файман. Черно-белый снимок не передавал синюшного оттенка кожи, который он видел в морге. На белой шее девушки — тонкая бордовая полоса, вдавленная до мяса. Цепочка. Убийца затянул её сзади одним резким движением, не дав жертве даже вскрикнуть. В заключении эксперта значилось: «Смерть наступила между 22:05 и 23:10». В коммуналке на Большой Бронной никто ничего не слышал.