Книга Когда молчат гетеры, страница 122 – Алексей Небоходов

Он поднялся, подошёл к сейфу, замаскированному под книжную полку, открыл его и достал папку с документами.

— Вот что я предлагаю, — сказал он, перебирая бумаги. Пальцы замерли на одном из документов. — Я вас защищу. Никто не посмеет вас тронуть, когда узнают, что вы под моим покровительством.

— А Кривошеин? — спросила Ольга. — Те, кто стоит за ним?

— Ими займутся, — отрезал Маленков. — Кривошеин отправится туда, где не сможет никому навредить. А его покровители получат сигнал. Очень чёткий сигнал о том, что некоторые методы неприемлемы.

Он помолчал, а потом добавил другим тоном:

— Но у меня есть условие. Вы должны молчать. Никому ни слова. Особенно о том, что были у меня. Этого разговора не было. Этой встречи не было.

Ольга медленно кивнула. Выбора у неё не было.

— Я понимаю, — сказала она, ощущая странную лёгкость от того, что решение принято, что теперь её судьба в руках человека, имеющего реальную власть. — Буду молчать.

Маленков кивнул и вернулся за стол, записал что-то в блокнот, затем захлопнул его.

Потом медленно подошёл к ней, положил руку на плечо — тяжёлую, тёплую.

— Вы очень красивая женщина, Ольга, — сказал он, и голос стал ниже, глуше. — Я помню нашу встречу в бане. Помню, как мы разговаривали о театре, о Станиславском…

Пальцы скользнули по её шее, коснулись волос. Ольга застыла, глядя прямо перед собой. Она знала, что будет дальше. Знала цену, которую придётся заплатить за помощь, за защиту, за жизнь. Ту же цену, что платила уже много раз — и Кривошеину, и его гостям.

Маленков наклонился, и запах его одеколона смешался с запахом озона и химикатов.

— Я не требую, — шепнул он ей в ухо. — Я прошу.

Но они оба понимали, что это лишь игра слов.

Она встала, не глядя на Маленкова, подошла к лабораторному столу и села на его край. Затем механическими движениями начала отстёгивать чулки, скатывая их вниз. Сняла туфли, стянула трусики, спрятала в карман жакета. Всё это время смотрела в сторону, отсутствующим взглядом.

Маленков подошёл ближе. В его движениях не было грубости, не было животной похоти, которую Ольга видела у многих других. Была методичность, размеренность человека, привыкшего всё делать по плану.

Звякнула пряжка ремня. Шорох одежды. Прикосновение горячих ладоней к её коленям, раздвигающих их в стороны. Ольга запрокинула голову, глядя на лампу под зелёным абажуром, отсчитывая секунды, минуты, как делала всегда.

Скрип стола, ритмичный, монотонный. Холодный свет лампы. Тяжёлое дыхание Маленкова — не страстное, а сосредоточенное. Руки, крепко сжимающие её бёдра. Напряжённое лицо — не искажённое страстью, а скорее похожее на лицо человека, решающего сложную задачу.

Ольга не ощущала ничего — ни унижения, ни возбуждения, ни отвращения. Только пустоту. Знакомую, привычную пустоту, в которую научилась погружаться. Тело существовало отдельно от сознания — двигалось, реагировало, делало всё, что нужно, а она настоящая была где-то далеко, недосягаемая для чужих рук.

Движения стали быстрее, резче. Дыхание участилось. Он впился пальцами в её бёдра с такой силой, что останутся синяки. Ольга почувствовала, как он вздрогнул, услышала сдавленный стон.

Всё закончилось быстро, буднично. Маленков отстранился, привёл себя в порядок. Подал платок — чистый, накрахмаленный, сложенный аккуратным квадратиком.