Книга Когда молчат гетеры, страница 10 – Алексей Небоходов

Что-то было не так. На столе у окна стоял остывший чай с тонкой плёнкой на поверхности — мать никогда не оставляла недопитую чашку. Рядом лежала раскрытая «Правда», сложенная точно на середине статьи о новых достижениях советских колхозников. Карандаш Елены Морозовой, обгрызенный с одного конца (дурная привычка, за которую она всегда стыдилась), был зажат между страницами. Слева от газеты — стопка бумаг, аккуратно выровненная по краям.

Алина подошла к столу. Движения её были экономными и точными, как на сцене. Она прикоснулась к чашке — едва тёплая. Мать ушла не больше часа назад. Это было странно. Елена никогда не покидала дом в такое время, если только не было срочного вызова в райком.

Взгляд девушки упал на верхний лист бумаги. Почерк матери — резкий, с сильным нажимом, буквы выведены с почти военной точностью — сразу бросался в глаза. «В Прокуратуру РСФСР» — гласила шапка документа, выведенная особенно тщательно.

Сердце Алины дрогнуло. Она медленно опустилась на стул и притянула бумаги к себе. Руки предательски задрожали, когда девушка начала читать.

«Настоящим заявляю о преступных деяниях гражданина Кривошеина Константина Кирилловича, занимающего пост драматурга Комитета по делам искусств. Используя служебное положение, вышеназванный гражданин вовлек мою дочь, Морозову Алину Петровну, ученицу Московского хореографического училища, в разврат…»

Алина почувствовала, как холод разливается по всему телу, начиная с кончиков пальцев. Каждое слово матери било, вытаскивая на свет то, что она старалась похоронить в самых тёмных уголках памяти.

«…организовал притон для высших партийных работников под видом культурных вечеров на своей даче в Валентиновке, где молодые талантливые артистки подвергаются систематическому сексуальному насилию. Среди пострадавших — моя дочь и другая молодая актриса, Литарина Ольга Михайловна…»

Буквы поплыли перед глазами. Алина вцепилась в край стола — длинные пальцы, привыкшие к строгим позициям на репетициях, побелели от напряжения. Имя Ольги, которую она знала лишь по коротким встречам в доме Кривошеина, теперь соединяло их в каком-то страшном сестринстве.

«…требую немедленного расследования и привлечения к уголовной ответственности не только Кривошеина К.К., но и министра культуры Александрова Г.Ф., который, несомненно, покрывает эту преступную деятельность…»

Девушка резко оторвала взгляд от бумаги. Министр культуры! Мать, обычно столь осторожная в выражениях и преданная партии, бросила вызов человеку из самых высоких эшелонов власти. Это было самоубийством.

Черновик заканчивался датой — сегодняшнее число — и подписью, выведенной с особым нажимом, так что перо местами прорвало бумагу.

Холод внутри Алины сменился жаром. Руки, привыкшие к точности и контролю, теперь дрожали так сильно, что бумаги зашуршали. Девушка быстро сложила их и огляделась, ища, куда спрятать. Взгляд упал на фотоальбом — старый, с выцветшей коленкоровой обложкой, хранящий историю семьи с довоенных лет. Алина вытащила его из стопки книг на этажерке и спрятала бумаги между пожелтевшими страницами.

Движения, несмотря на страх, оставались выверенными — годы у станка научили тело работать независимо от эмоций. Девушка аккуратно вернула альбом на место, постаравшись поставить его точно так же, как он стоял раньше. Затем подошла к окну и раздвинула тяжёлые, выцветшие шторы — подарок соседки на новоселье ещё в сорок восьмом.