Онлайн книга «Вор»
|
«Крепкий бык, — признал Лом, интуитивно уловив изменения. — Так он сейчас и условия ставить начнет». Серый не ошибся. Прорезавшийся у Мамона голос и звучал в сравнении с басом налетчика смешным дискантом, но дерзости ему было не занимать. — Достопочтимый, наркотика здесь у меня нет. В сейфе есть немного денег — бери и отваливай. Там тебе лет на пять бухать хватит. «Дурачок, — Лом еще глубже утопил нож в мясистую складку шеи, — я ведь под диктовку жить не умею Люди, до чего же вы наивны! Думаете, она мне даром, как дурной сон, десятка-то вылилась? Считаете, я все годы исправно пилил каменюку, махал кайлом и повязку прихвостней администрации — «СПП» — таскал на руке, чтобы перед каждым быдлом в погонах кланяться? «Хороший зэк — мертвый зэк», — говорило оно, мое начальство, мечтавшее о миге, когда я начну загибаться. Век не забуду тюремные харчи — обезжиренные помои, выворачивающие наизнанку от одного их вида. Мы набирали грязную жижу в тромбон[156], «снимали пробу», а после выплескивали обратно, на коридорный продол, в сытые рожи испуганных баландеров[157]. Голодовали, требовали жиров — принесли тухлятину — нате, мол, чего хотели. Разве можно забыть тот привкус мертвечины? Суки… Сами в респираторах по камерам эту комбигадость раздавали, так от нее воняло. Ничего. Корка хлеба, прожаренная в раскаленном жире, убивала вонь. Но запах гнили все равно жил в арестантских сознаниях, заражая нас изнутри каннибализмом. Люди — вы просто стадо баранов! Верите, что, прочитав статейку-другую о том, «кому на Руси жить хорошо?», можно ответить — ему, проклятому, зэку? Что видят те журналисты, записывающие слово в слово фуфло[158], какое им толкает мудак в лампасах? Читал, помню, как одна молоденькая дура, до репортерских лавров охочая, выбила в департаменте путевочку в тюрьму, а после в обществе хозяйки[159] и его собачьей свиты обходила бетонные палаты, предложенные к осмотру «демократичным» руководством. Что только она не строчила после памятной экскурсии: «Мясо, мол, кушают, курева вдоволь, чай не переводится, масло, макароны, лимоны и зефир в шоколаде. Преступники живут лучше нас, трудового законопослушного народа!..» Сыкуха! Сыкуха мусорская. Я бы ей написал, овце дурной. Ее, умом обиженную, по козьему стосу водили. В камерах тех, образцово-показательных, козлы обитали, шныри и эСПэПэшники. Наведалась бы ты в спецкорпус — ко мне на огонек. Вот оно, настоящее! Я бы ведро кипятка сварганил — для обороны, чтобы нам не мешали общаться, на факелах из простынки казенной жирка того растопил — для полноты ощущений, двоих покрепче у дверей на стрем отрядил, а тебя, дуру, поимел бы при всей пестрой публике. И никто бы не сунулся, пока желающие не получили бы удовольствие… А после пиши… Правда — она нашего здоровья, в карцерах потерянного, все равно дороже, а ты хоть знала бы, о чем пишешь. До самой смерти помнила бы… Неужели вы все такие наивные, люди, если надеетесь, что я шучу?!» — Слушай сюда, Мамон. По-моему, ты не в тот дубок головушкой въехал. Не играй со мной. — Я же сказал, — хозяин осмелел до повышенных тонов. — Вали, пока не поздно. Не отсюда, а из города вообще. Барон тебе этой ошибки не простит. «Зря ты так. Нашел чем грозить… Словами спину не прикроешь. Пора кончать». |