Книга 220 метров, страница 102 – Евгения Овчинникова

Михаил разозлился на себя, что подозревал жену.

— Не выходите из квартиры. Скоро приедут судмедэксперты. Через полчаса позову вас на кухню, поговорим.

Валентина Афанасьевна промолчала. Все, кроме нее, вышли из комнаты. Скрынников прикрыл за собой дверь. Миша кинул взгляд в закрывающийся зазор: Валентина Афанасьевна по-прежнему сидела на диване и смотрела в окно.

— Объясните, Игорь Вячеславович! – попросил Михаил.

Следователь отошел к зеркалу и стал стряхивать с себя налипшие шерстинки.

— Срастил слова всех свидетелей плюс ваши документы. Заметили, что доля в комнате перешла Валентине Афанасьевне в собственность от мужа? Это было в две тысячи шестом, а в двухтысячном муж Валентины Афанасьевны в самом деле спрашивал у Ивана Вадимовича, как спрятать труп под полом. А когда труп обнаружили, Иван об этом вспомнил. По всей видимости, он помнил что-то, что указывало, что убийца сама Валентина, а не ее муж. Но мы об этом уже не узнаем, а сама она ни за что не признается.

И потом, нож. Почему Нателла не сказала сразу, понятно. А вот почему о ноже не сказала Валентина – это вопрос, так? Слишком подозрительно было бы, если бы она помнила, что нож принадлежал Нателле. Если она ни при чем, то сказала бы сразу, как ей показали фото орудия убийства, а еще ее подозрительный цистит в день, когда отравили Ивана Вадимовича.

Он убрал последние шерстинки, пригладил волосы, обернулся к агенту.

— Ох и утомили меня ваши подопечные.

Миша соображал и никак не мог поймать самый важный вопрос, который нужно было задать. Точно ли женщина в перекрытиях – не мать Лены? Что теперь будет с Валентиной Афанасьевной?

— Я буду опрашивать ее через полчаса. Если хотите, оставайтесь, – внезапно предложил следователь.

— Мне сообщить Лене, что это не ее мать? – спросил Михаил.

Следователь на секунду задумался.

— Я бы подождал результатов ДНК или как минимум поговорил бы сначала с подозреваемой. Когда подтвердим личность женщины. Чтобы не волновать вашу жену лишний раз.

Мишу растрогало, как следователь заботился о Лене. Тем временем Скрынников развернулся и ушел на кухню.

Мише хотелось с кем-то поговорить, он толкнул дверь комнаты Романа Петровича, она была не заперта. Роман Петрович сидел в обычной позе за импровизированным столом-табуретом и пил чай. На табурете стоял пакет с печеньем.

— Садись, Мишань, – позвал его Роман Петрович. – Помянем друга нашего.

Миша шагнул в комнату и прошелся до окна, взял дешевое печенье из пакета, вернулся обратно к двери, осматривая комнату.

— Жаль, что так получилось, – сказал он Роману Петровичу и вышел из комнаты.

Миша двинулся на кухню и, пока шел по коридору, заметил, что свет не выключен. На кухне он сложил документы в ящики.

— Не убирайте далеко, мне понадобятся, – попросил Скрынников.

Он взял треногу с камерой и велел Михаилу взять треногу со светом.

— Идем делать запись признания. Если признается, конечно, – сказал следователь.

От очередного прохода по коридору у Миши закружилась голова. Казалось, весь последний год он только и делает, что ходит туда-обратно по этому коридору. Ощущения были тошнотворные. Впервые за все время ему захотелось поскорее выйти и вообще забыть этот объект. Слишком он оказался сложным, и слишком долгим был путь к его продаже.