Книга Хрустальные города, страница 58 – Евгения Овчинникова

Когда снег растаял, настроение стало безразлично-ровным. Он сократил прогулки, потому что нахватал еще больше троек и стало уже неудобно отпрашиваться со смен в шаверме, смотреть, как Шахзодовы брови выражают сомнение и беспокойство.

Несколько раз они с Колей и Валей ходили к Насте вместе готовиться к контрольным, и было так приятно – находиться в этой большой квартире, где каждый сантиметр настраивал мозг на учебу: обнаженная кирпичная кладка у окна, геометрически ровные линии балок и декора, шары и круги – свет. Родителей Насти они не встречали, потому что мать была в разъездах, а отец ни разу не вышел из своего кабинета, откуда доносился его уверенный голос и голоса других людей по громкой связи.

Занимались уроками без болтовни, встречались на час-два, в свободное у всех время. Максим поначалу думал, что он просто занял место Давида в их четверке, но оказалось сложнее. Давид уехал, но никуда не пропал – он был в разговорах трех друзей, в коротких, между делом брошенных фразах: «надо Грузину рассказать» или «Грузин вернется – и разберемся». Да и сам Давид (Максим называл его про себя исключительно по имени) напоминал о себе в классном чате – присылал фото из санатория. И по обожающим стикерам и фразам одноклассников Максим понимал, что того любят и на самом деле Давид исчез только для него, Максима, а для всех остальных он по-прежнему остался объектом обожания, по необходимости ненадолго отлучившимся.

Временами Максим думал, что есть отдельный чат для их четверки – Насти, Коли, Вали и Давида – и наверняка есть отдельная переписка с Настей, и от этих мыслей в нем поднималась волна ревности и ударяла в голову. Неизвестное ранее чувство оказалось неприятным и жило своей жизнью, приходило и уходило без видимого повода. Особенно тяжело было думать о звонках Давида. Коля и Валя говорили, что они иногда разговаривают. Настя помалкивала, но было ясно, что и ей Грузин может звонить просто поболтать, писать, когда вздумается, ведь в санатории он не был привязан к урокам, к курсам и кружкам, как все они. Чувство клетки, запертости в теткиной комнатке, и бесконечных обязанностей ширилось и нервировало Максима еще больше на фоне мыслей о свободе Давида, о светлой палате и прогулках у подмерзшего Финского залива.

С Настей отношения были спокойными. Хотя по словам нынешних и бывших одноклассников, отношения – это сплошная драма и вынос мозга, причем парни и девчонки были в этом согласны. С Настей никакого выноса мозга не было. Максим даже удивлялся, что она ничего не взяла от своей нервной, переменчивой матери, а, наоборот, была уравновешенна и весела. Она не закидывала Максима сообщениями, он писал чаще, чтобы убедиться, что она тут, с ним, и Настя отвечала мгновенно – словами или стикерами, которые обожала. Она казалась Максиму гораздо взрослее и умнее его самого, и с каждым днем, рассматривая ее, Максим влюблялся все больше. В ее спокойные глаза и голос, в неизменную вежливость, в то, как она куталась в худи, когда ей становилось холодно, и в то, как подтягивала носки. Он обожал выбившиеся из ее косы волоски и поцарапанные коготками животных руки с коротко остриженными ногтями. И то, как она внезапно начинала смеяться, глядя в телефон.

— Шортс прикольный, – объясняла она, тыкая в экран пальцем.