Лори!
В детстве моим лучшим другом был дядя Зик. Именно он научил меня многим важным вещам. Научил обращатся с ружьем и свежевать оленя. Рассказал аб инструментах, а самагонном аппарате, а женщинах.
Ты спрашевала, почему азиатки. Это все из-за Зика.
Он был во Вьетнаме. Мама всегда говорила, что после этого он уже небыл прежним. Он много рассказывал а том, как жил там. Говорил, поначалу было страшно, но он научился получать удовольствие, убевая гуков. Говорил, это все равно как трахатся. Убил одного, и уже не можеш не убивать. Ха-ха.
Он показывал фотографии, которые наснемал сам. Там они с мужиками-салдатами насиловали баб-гуков, в том числе дитей. Эт было первое в моей жизни порно, и он атдал фотки мне. Еще паказал, что они с корешем сделали с этими суками после траха. Тощих сук калоли нажами и пытали, зажево отрезая сиськи. Вырезали письки. Зик на этих фотографиях ухмылялса, прям как ребенок в Диснейленде. Я в жизни не видел его таким щасливым, как на этих фото.
Были и кадры, где дохлых гуков стаскивали в кучу и сжегали к хренам на костре. Сжегали целые деревни. Рубили головы, сажали их на кол, а куски тел раскидовали повсюду. На паре фоток Зик даже трахал некоторые отрубленные головы. Их я тоже взял.
Порножурналов у меня тогда небыло. Зик сказал, что это все хрень. Что его фотки круче, что в «Плейбое» ничо хорошего не увидиш. Когда я повзрослел и все-таки увидел порножурнал, я понял, насколько он был прав. Это скушно. Так ВНУТРЬ женщины не заглянеш. А на фотографиях дяди Зика было все, чего душа пажелает.
Так что голых женщин вдетстве я видел только таких. Гребаных гуков, которых трахали и убевали все кому не лень. Врачи говорят, это стало фетишем. Меня не волнуют ни блондинки, ни рыжие. Только ускоглазые миниатюрные брюнетки. И я хочу сделать их такими, как на фото дяди Зика.
В один прекрасный день Зик угодил в психушку, когда стрильнул своей девушке в голову с дробаша. Ей снесло поллица. Я знаю это, я сам все видел. Мы были в его домике у реки, каптили мясо на заднем дворе и балтали а пустяках. Непомню уже а каких. Пох, неважно. Важно вот что: когда Зик в нее выстрелил, я кончил в штаны, даже не касаясь себя. Это было так сексуально, так прикрасно. Когда он это делал, я радовался, как будто меня пригласили поучаствовать в рок-шоу. Страха не было совсем. Я знал, что мне дядя Зик не навредит. Он любил меня, как мелкого братца. И я тоже его любил, хоть он и был мужиком.
В психушке мне не разрешили его увидеть. И так и не выпустили его. Он там умер. В покое, во сне. Может, видел сладкие сны, как трахал и убевал на войне ускоглазых шлюх. Как настоящий мужик. Надеюсь, теперь он смотрит на меня с небес. Надеюсь, он гордится моими делами.
Эдмунд
Раздался шелест, похожий на скольжение шин по мокрому гравию. Затем скрежет, словно тряхнули кусок жести. Затем аккорды, перебор струн. От гор, как от стен, как от границ дурного сна, отразился звук.
Слайд-гитара.
Даже сквозь рев волн Лори могла отчетливо различить мелодию. Это был блюз – изворотливый, полный мрачных тонов. В нем чувствовалась угроза, шли навязчивые ноты. Это был не гладкий, лощеный блюз, как принято в Чикаго, а грязный, грубый южный блюз, похожий на тот, что играл Базз, – такой же, как на единственной радиостанции, доступной здесь, в Бийце.
