Книга Крик ночной птицы, страница 60 – Дарья Литвинова

— Да может, и сам, – пожал плечами следователь. – В колонии времени много.

— Он пошел в отказ почти сразу, – вспомнил Краев. – Только не умничал, просто заткнулся, а от показаний открестился.

— Это он и утверждает. Что первые показания из него выбили.

— Пальцем его не трогали. Марков как начал реветь и всех топить, так и он раскололся. Правда, роль его минимальная, конечно, но все же – группа.

— Ну так и напишем…

Примерно так же, но уже в прокуратуре реагировали на заявление Таржиной.

— Ваш сын положил ей на лицо подушку, – терпеливо разъяснял помощник прокурора Бирин на личном приеме. – А потом задушил. Это убийство.

— Нет. Она сама уткнулась в подушку лицом. А перевернуться не могла, из-за болезни. Сын просто недоглядел.

Таржина стояла на своем. Лишившись пенсии и прочих социальных льгот, она очень хотела вернуть домой сына, на которого хотя бы выплачивались алименты. Да и припрячь поработать его можно было в случае чего. Из тюрьмы он пользы не приносил, только писал жалобные письма и просил передачек.

— Если, как вы говорите, ваша дочь вследствие заболевания не переворачивалась, то каким образом она оказалась лицом в подушке?

— Перевернулась, – упрямо сказала Таржина. – Пошел прогресс. Так иногда бывает с такими детьми. Лежат-лежат, а потом встают.

— Понятно. Сколько лет лежала ваша дочь? Одиннадцать?

— Бывает, встают и в пятьдесят.

— Тогда каким образом вы объясните то, что подушка вообще находилась на кровати вашей дочери, если существовала возможность, что она может повернуться? Может быть, это вас надо судить? Вы умышленно положили подушку ей на кровать, чтобы она задохнулась?

— С чего это!

— Ну как – с чего? Устали. Вас можно понять. Вот вы и оставили подушку: а вдруг сойдет за несчастный случай?

— Бред, – бросила Таржина. – Тогда и матрас надо было убрать.

— Такой же бред и то, что она задохнулась сама. У девочки хрящики носа повреждены. Это нужно приложить усилие, а не просто уткнуться лицом в подушку. Иначе бы все, кто на животе спит, носы бы переломали. Но объяснение с вашим мнением я у вас, разумеется, приму.

Таржина была глубоко разочарована.

Наступил март. Но вечернее небо еще бросало вниз колкие льдинки: не снег и не дождь – что-то среднее. Пушин стоял в очереди за сигаретами и мечтал вернуться в теплую машину. Как назло, очередь не двигалась, хотя перед ним был всего один человек. Продавщица нечаянно захлопнула кассовый аппарат, замешкалась в поисках ключа; вот она снова открыла кассу, отсчитала сдачу, протянула покупателю. Тот двинулся вперед, свет упал на лицо, и бывший оперативник узнал Филина.

Звериным чутьем и Филин почувствовал, что его «срисовали». Он хотел рвануть прочь, но ноги словно приросли к земле.

Сознание Пушина раздвоилось. Одна часть кричала хватать убийцу и класть его лицом в асфальт, другая напоминала, как с ним, старательным и ловким полицейским, обошлись бывшие коллеги.

Секунда тянулась целую вечность.

«Да пошли вы», – со злостью подумал Пушин и отвернулся. Филин в одно мгновенье растворился в темноте.

Встреча с ментом, который его узнал, напугала Филина. Он не разбирался, почему оперативник не стал его задерживать, подростка больше занимала собственная безопасность. Раз его с такой легкостью узнают на улицах, в Борисовске оставаться дольше нельзя, это точно. Он и так слишком задержался, расслабившись от легкого улова в виде бабкиных денег и проведя больше месяца в старом СНТ, где за бутылку в день полуслепой сторож разрешал ему спать в любом из домов. Филин не думал о том, что и в других райотделах могут вдумчиво изучать его портрет, благо фотографий дома изъяли предостаточно; ему казалось, что ловить его будут исключительно менты с места прописки. Он был в панике и бешенстве одновременно – как был одновременно подростком и убийцей.