Книга Газовый убийца. История маньяка Джона Кристи, страница 68 – Кейт Саммерскейл

Фрин была фанатично привязана к матери, опасаясь, что в противном случае разделит судьбу своих сестер: одна умерла, другую отдали на воспитание бабушке и дедушке. Но Эдит была капризна и порой жестока.

— У тебя сегодня мерзкое дыхание, – говорила она Фрин. – Не наклоняйся надо мной, ради всего святого!

Она отшатывалась от прикосновений дочери:

— Почему ты не заботишься о своих руках? – говорила она. – У тебя кожа как у крокодила.

«Я, конечно, страстно любила свою мать, – вспоминает Фрин, – ведь ребенок не может жить в эмоциональном вакууме, – пока она не сделала такую любовь невозможной благодаря своему нраву». Эдит перенесла овариотомию в 1904 году, когда Фрин было шестнадцать, и с тех пор стала вести себя как «изверг». Фрин не осмеливалась никому рассказывать о том, что делала ее мать, – она думала, что ей все равно не поверят. Но она стала «ужасно бояться» ее.

Если Фрин увидела в Редже Кристи что-то от своей матери – холодность, вспыльчивость, жестокость, – то, возможно, увидела в нем и что-то от своего отца.

Когда Юстас жил у Фрин в Лондоне после Первой мировой войны, он любил гулять в Кенсингтонских садах, если стояла хорошая погода, и после возвращения с прогулок рассказывал дочери, как ему нравится смотреть на маленьких девочек, бегающих в своих черных чулках. Однажды, согласно автобиографическому роману Фрин «Алебастровая чаша» (The Alabaster Cup), она вернулась домой в конце выходных и обнаружила, что отец пригласил одну из этих девочек в дом и показал ей французские книжки с изображениями обнаженной женской натуры. Он объяснил девочке, что эта «натура – самое прекрасное, что есть в мире, что Бог никогда не создавал ничего прекраснее обнаженной женщины». Дочь предупредила его, что такое поведение может стать причиной шантажа.

«Папа сел, будто оглушенный, – писала Фрин. – Его поблекшие, но по-прежнему прекрасные голубые глаза были полны ужаса, красивый арабский профиль склонился на грудь, серебристые волосы выделялись на голове словно нимб».

— Мое дорогое дитя, – сказал он. Должно быть, у тебя был очень неудачный опыт, раз тебе пришло в голову нечто подобное? Я никогда в жизни о таком не слышал.

Однако он согласился больше не приглашать маленьких девочек на чай.

Фрин вспоминала, с какой страстной сентиментальностью к ней обращался отец. «Твоя любовь сделала мой короткий визит очень счастливым, – писал он ей вскоре после ее свадьбы с Тотти. – Быть так близко к тебе, обнимать, говорить с тобой так серьезно и в то же время с такой любовью! Неудивительно, что я считаю эту близость между отцом и дочерью величайшим удовольствием в мире». Он благодарил Фрин за то, что она старалась «дать мне счастье, которое должно было прийти из другого источника». Фрин говорила, что Юстас был человеком, «очень нуждавшимся в демонстративной привязанности».

В 1950-х годах она призналась двоюродному брату, что сексуальная жизнь отца «была, пожалуй, самой неуравновешенной из всех, о ком я когда-либо слышала». За его поверхностным благочестием, как и у Реджа Кристи, скрывались порочные порывы.

Фрин лишь смутно понимала, что происходит в ее семейном доме, ощущая боль и ярость матери, позор отца. Для нее, как и для других людей, очарованных Кристи, изучение убийств на Риллингтон-плейс могло быть способом вернуться в дом, где случилось что-то плохое и странное, только на этот раз в качестве внимательного детектива, а не растерянного ребенка.