Книга Однажды в Гарлеме, страница 37 – Колсон Уайтхед

Карни познакомился с ее родителями. У них оказалось собственное мнение о молодых людях из неблагополучных семей.

— Кем был ваш отец? — поинтересовался Лиланд, хотя знал ответ, но ему было интересно услышать, как выкрутится Карни.

Поденщиком. Сейчас Карни понимал, что, если вдуматься, родители Элизабет были по-своему правы. Раз теперь за ним охотятся гангстеры.

— Кто доест батат? — спросила Альма.

Окорока, разумеется, хватит еще на несколько дней, на то он и окорок, а вот все остальное они почти прикончили. Оставалось лишь несколько долек глазированного батата.

— Ты же вроде любишь батат, — сказал Лиланд Карни. — Точно?

Карни поблагодарил и взял тарелку.

— Кажется, у тебя с ним связана какая-то история? — спросил тесть и украдкой взглянул на Альму.

— Что?

— Рождественская. Как вы с отцом утром в Рождество ели батат.

Карни за эти годы успел кое-что рассказать им о своем детстве. О том, как, когда ему было девять лет, его мать умерла и несколько лет его растила тетя Милли. Как потом возвратился отец, и о всяческих передрягах. Как его покусали крысы, как школьная медсестра выводила ему вшей, как они с отцом зимовали без отопления, как он с воспалением легких очнулся в Гарлемской больнице и не мог сообразить, как он туда попал. Карни рассказывал об этом без тени смущения: почему он должен стыдиться того, что так долго жил один?

Ему было трудно. Другим приходилось хуже.

Карни рассказывал тестю с тещей — за столом, вот как сейчас — все эти истории, потому что они правда, они часть его жизни, а эти люди теперь его свойственники. Слишком поздно он понял, что излишне открыл им душу, обнажил уязвимые места, куда могут воткнуть железный прут. Тестя с тещей его истории развлекали, как водевиль. Да, он действительно им рассказывал, что однажды на Рождество они с отцом проснулись, а из еды в доме одна-единственная рассыпчатая картофелина; они разрезали ее пополам, разложили на две тарелки, изо рта у Карни вился белесый парок, потому что отопление в это морозное утро опять отключили, в полдень отец ушел и вернулся лишь через неделю. Теперь, задним числом, Карни понимал, что истории этой, пожалуй, присуще и величие, и колорит, но, возможно, впредь ему не следует откровенничать с кем бы то ни было о своей прежней жизни. Когда он о ней рассказывал, мистер и миссис Джонс чуть улыбались, порой и смеялись — почему бы и нет, истории, хоть и грустные, но забавные. А может, Карни смешно об этом рассказывал — по крайней мере, так он себе говорил. Все это было давно. Теперь же то, что он получал, рассказывая эти истории, — ощущение гордости оттого, что выжил, — и удовольствие, которое Лиланд и Альма чувствовали, их слушая, мелочь по сравнению с тем, что у него есть. У него есть Элизабет и Мэй, и если бы Карни вздумалось перечесть свои неприятности, нашлись бы и понасущнее того давнего и печального рождественского утра.

Он не попался на эту удочку. Шута сегодня не будет: заболел, не придет. Я понятия не имею, о чем вы, сказал Карни Лиланду и обмолвился, что в подземке видел массу афиш «Порги и Бесс»: Карни знал, что тесть с тещей непременно пустятся в воспоминания о том, как несколько лет назад, когда оперу вновь поставили на Бродвее, один из клиентов Лиланда раздобыл им билеты на премьеру.