Онлайн книга «Тайна «Красной Москвы»»
|
У мамы духов никогда не было. Она вообще практически не пахла. След шампуня, легкий аромат мыла, запахи кожи и волос — все это было таким прозрачным, акварельным, безжизненным, тревожным. Стасик, хранящий в памяти запахи множества людей и умеющий их мысленно воспроизвести, терялся, понимая, что запах родной мамы ему практически не знаком. Единственная ассоциация с запахом матери — запах смерти. Почувствовал его Стас совершенно внезапно и неожиданно. Через дверь детской комнаты вдруг стал литься, как проливной ливень, сладковатый удушливый аромат с яростными едкими следами мочи и кала. Он шел слоями, словно капустные листья. Когда вдруг обнажилась «кочерыжка», запрятанный под сладкими покрывалами стержень, состоящий из горьких нот полыни, истлевшей древесины и душной магнолии, Стасику стало невообразимо страшно. Он упал на постель, забрался с головой под одеяло, зажал нос пальцами, но ливень тревожного запаха скоро проник и в это убежище. Понимая, что произошло что-то страшное, Стасик отбросил одеяло, встал с постели и пошел в мамину комнату. Мама висела на люстре, лицо ее было синим, вывалившийся изо рта язык — черным. А еще она обмочилась и обкакалась. Стасик потрогал мамину руку — и вздрогнул от ее ледяной неподвижности. Все происходящее воспринималось как-то очень странно, со стороны. Стасик видел маму, висящую на люстре, себя, стоявшего рядом, и понимал, что в голове этого самого Стасика роятся бессвязные лихорадочные мысли. Тот мальчик думает, что, наверное, ему надо что-то делать. Глупо стоять вот тут, рядом с уже давно мертвой мамой. Но что именно надо делать — понять никак не получается… Так и не решив, что предпринять, Стасик вернулся в свою комнату, забрался в постель, накрылся с головой одеялом и долго плакал. Соленые слезы разъедали кожу, создавая болезненно-завораживающий аромат. А потом Стасик уснул и проснулся от резкого запаха котлет и тушеной капусты. Он открыл глаза, увидел стоящую возле его постели пожилую полную женщину в длинной серой кофте (от кофты и шли насыщенные запахи кухни). Женщина всхлипнула, неловко погладила Стасика по голове шершавой ладонью. — Вот и отмучилась твоя мамка, — пробормотала женщина, и по ее покрасневшему морщинистому лицу побежали слезы. — Не было у нее счастья. Снасильничали ее. К соседу нашему сын приехал, Володька. А мама твоя Сережку Малышева любила, из армии его ждала. Но тот подонок, папашка твой, отказа никогда не знал. А когда дочь моя бедная поняла, что понесла — аборт уже поздно было делать. Так и мыкалась с тобой. А у тебя одно лицо с иродом этим Володькой… Пока ты маленький был — держалась еще моя дочка, в хлопотах вся. А сейчас вот сломалась. Не смогла она с этим жить. И с тобой не смогла… Стасик, ты пойми — я одна тебя не потяну. У меня пенсия маленькая, ноги больные. Родни нет у нас. Придется в детский дом тебя пристраивать. Не обижайся, пожалуйста. Просто другого выхода я не вижу… Он слушал всхлипывающий голос, деталей не понимал. Ясно было только одно — ничего хорошего с маленьким Стасиком больше уже не случится… … — Лика? Вы живы? — едва слышно бормочет Орехов. Я с облегчением выдыхаю. Стас, похоже, уже начинает воспринимать действительность. Он узнал меня, галлюцинации отступили. Может, продержится до приезда врачей?! |