Книга Новогодний детектив, страница 86 – Наталья Николаевна Александрова, Дарья Донцова, Татьяна Устинова, и др.

Уволить его начальник не мог. Работать и так было некому. Лопухов уже четыре рапорта написал, пытаясь уволиться, все под сукном до сих пор лежали. И не три двора у него было, а целых три деревни. Пускай опустели они, да и в самом деле жильцов на каждую по десять человек в среднем оставалось, но разлет-то между деревнями какой был! По полторы сотни километров колесить приходилось, чтобы конфликтных подопечных своих навестить.

Подопечных было двое. В одном селе – Стас Аньшин, освободившийся досрочно. В другом – ненормальная гражданка Веретаева, в третий раз выписавшаяся из психиатрической клиники и решившая, что для блага ее души ей следует поселиться в доме своих умерших родственников.

У Лопухова на этот счет имелось свое собственное мнение, но оно мало кого интересовало. Гражданку Веретаеву особенно.

— Я вас не звала! – вопила она каждый раз, как Лопухов к ней заезжал. – Я не нарушаю общественный порядок, заявлений от граждан на меня не поступало, посему делать вам у меня нечего!

И хлопала перед его носом дверью. И он уезжал восвояси. И когда его просили доложить о состоянии дел в селах на совещаниях, ему совершенно нечего было сказать. И он мямлил невнятно, что все нормально, что все под контролем.

До недавнего времени все так и было. Аньшин со своей не женой, не подругой, не пойми, кто она ему, жил тихо, без выпивок, скандалов и пальбы в воздух, за что однажды и сел.

Веретаева не вешалась, вены не вскрывала, высоток здесь не было, и прыгать ей было неоткуда, разве что с березы, да она туда не взобралась бы, слишком грузная для таких дел.

Все, казалось бы, нормально.

И тут такое! И когда?! За шесть часов до боя курантов! Он так мечтал, что откроет шампанское, они пригубят с Татьяной, потом потанцуют, а потом, глядишь, она и останется у него… на всю жизнь. Устал, сил нет, как устал Лопухов от одиночества.

И тут такое, а!!!

— Короче! – продолжал орать в трубку начальник РОВД. – Стаса твоего Аньшина с его гребаным заявлением я задерживаю до выяснения!

— За что?

Его вопрос прозвучал как возражение, это даже сам Лопухов почувствовал, что уж говорить о начальнике. И может, не сильно хотел он, чтобы так получилось, но…

Но в самом деле, за что было Аньшина-то задерживать, если он сам с заявлением к ним пришел? Только потому, что у человека прошлое не совсем впечатляет, да? Это неправильно, считал Лопухов.

Но у начальства было иное мнение. И оно его попыталось в последующие десять минут до Лопухова донести. И доносило, и в таких каламбурных выражениях, что багровыми у Василия Лопухова сделались не только уши, но лицо, руки и плечи даже, кажется.

— И ты сейчас мало того, что на происшествие выедешь вместе с гаишниками и оперативниками, но потом еще и Аньшина своего будешь с пристрастием допрашивать, понял?!

— Когда? – Лопухов прокашлялся, от обиды даже голос сел. – Когда допрашивать?

— Ого-ого! – возрадовался с преступным наслаждением начальник. – У тебя, Лопухов, вся ночь впереди! Чем тебе еще заниматься-то, допрашивай и допрашивай! Все, выезжай сразу на место происшествия, а потом в отдел.

Напоминать начальству про новогоднюю ночь смысла не было. Это только масла в огонь подольет. Лопухов медленно опустил трубку на аппарат, глянул в зеркало, висящее напротив, на свои багровеющие щеки и тут же перевел взгляд на окно, через которое был виден угол Татьяниного дома.