Книга Ловушка для дурака, страница 54 – Марина Серова

Я вспомнила Гариковы слова и напряглась:

— Что ты имеешь в виду?

— Пока ничего, сама понимаешь, без доказательств предпочитаю ничего не иметь. И все-таки нечто общее имеется. Все женщины – старше среднего, с самостоятельным доходом или просто состоятельные, одинокие или потерявшие связь с родственниками, и…

Он замялся, я помогла:

— Что, вышедшие замуж и пропавшие?

— Да если бы так просто. Нет, – с сожалением возразил он, – или просто скончавшиеся, или пропавшие, или выехавшие для «воссоединения с родственниками» – и недоехавшие.

— То есть имеет место научный, он же системный, подход.

— Ну, типа того.

— Понятно. Ну а как дома-то, все нормально?

Самый лучший способ выйти из разговора – это метод Штирлица, бросить лучше всего запоминающуюся последнюю фразу.

Киря немедленно отбросил рефлексию и гроздья пропавших старух и просиял:

— О, это песня. Младшенькое чадушко знаешь, что удумало?

Так, у меня есть минимум полчаса. При всем моем уважении, полковник становится невменяемым, стоит упомянуть его семейство, и одним из симптомов помешательства является словесное извержение. Пока мой дорогой друг одновременно рулит и болтает, я совершенно спокойно могу подумать.

Итак, случай не единичный… да какой единичный! Гарик на своей земле три случая насчитал – за полтора года. Киря у себя, то есть повыше, за три года имеет пятый случай. Жуть жуткая.

Но давайте от фактов плясать. Яворская. Официальная версия: смерть от как бы естественных причин. Ну, увлеклась, перекапала снотворного – бывает. Говорят, эта модная болезнь на мозги влияет, а у Лидии с этим богатством и так негусто было. Ну не выпускать же Кире «глухаря», он и сам совершенно спокойно может это сделать.

И, вообще, строить предположения при полном отсутствии оснований – дурной тон. Вот если бы что-то с Бабой Ритой осязаемое случилось…

С Бабой Ритой! Ужас!

Я схватилась за телефон, набрала номер. И о чудо, мне ответили, причем она сама.

— Маргарита Николаевна, дорогая, вы в порядке?

Голос у нее был как из могилы:

— Да… Танечка, я отлично… Максим в больнице. Вы знаете, мне сейчас немного некогда.

— Ничего не надо говорить, – как могла, спокойно, попросила я, – где вы?

Он открыл слипшиеся ресницы – и немедленно зажмурился, тотчас устал и просто прикрыл веки. Так болела гудящая голова, так стучало в висках. С детства не выносил тошноты и рвоты – и вот, как говорится, опять.

А как все замечательно, как складненько все получалось!

Снял деньги с Лидиной карты, вложил в дело. Заехал в свою берлогу на окраине, выпил и поел, что нашлось. Оставил деньжат на хозяйство, какие были. Немного прикорнул – все-таки предстояло дело непростое и грязноватое, по-любому в итоге неприятное. Переоделся в то, что более по роли подходило.

Умывшись сначала ледяной, затем обжигающей, затем снова ледяной водой, глянул на себя в зеркало – как всегда, спокойно, отстраненно, критично, как на постороннего.

Вообще о том, что он обезьяна и кривляка, ему говорили чуть не с пеленок. Он и сам это знал. Каждая черточка, каждый мускул его лица – строго говоря, невнятного, ничем не примечательного, – подчинялись ему на сто процентов. Иной раз самому Максиму становилось смешно: вот, увидел что-то по телику или вычитал в интернете, принялся соглашаться – или не соглашаться (ему по большому счету было плевать на все), – случайно глянул на себя в зеркало – и сам себе верил.