Книга Сад твоей лжи, страница 6 – Лиз Ньюджент

— Ты не закроешь окно, Энни?

— Когда докурю.

Она легла на кровать и затянулась коротенькой сигареткой без фильтра, а я стала заваривать чай. Кружки аккуратно стояли на полочке вверх ногами, ручками вперед. Я обдала чайник кипятком, закинула туда две ложки заварки из баночки с крышкой и залила горячей водой. Энни взглянула на часы:

— Две минуты. Нужно оставить на две минуты.

— Я умею заваривать чай.

— Никто не знает, как делать это правильно.

Именно такие вещи всегда бесили меня в Энни. Она была ужасно упрямая. Было только ее мнение и неправильное.

— Как же холодно. – Она крепко укуталась в свой длинный кардиган, рукава которого свисали ниже кистей. Когда две минуты прошло, мне было позволено налить чай. Я протянула ей кружку, а она вытряхнула свою пепельницу в пластиковый пакет, который аккуратно сложила перед тем, как отправить в мусорку.

— Надежно упаковала? – с сарказмом спросила я.

— Надежно, – серьезно ответила Энни.

Она протянула руку, закрыла окно, а потом распылила в комнате один из тех мерзких освежителей воздуха, от которых можно задохнуться.

— Как мама? – спросила Энни.

— Она за тебя волнуется. Как и папа.

— Ага, ну да, – сказала она, и уголки ее губ поползли вниз.

— В субботу ты почти не побыла. Постоянно куда-то спешишь. Он правда за тебя волнуется.

— Понятно.

Мы с сестрой всегда были очень разные. Мне нравится думать, что я была послушным ребенком, но, возможно, только в сравнении с Энни. В школе я успевала, но мне все давалось легче. Когда мы приходили в магазин, консультанты полностью игнорировали ее и обслуживали меня. Люди хотели что-то для меня сделать, помочь. Энни всегда говорила, что это потому, что я симпатичная, но в этом никогда не было зависти. Мы были до определенной степени похожи. В детстве нас называли «двумя морковками» из-за наших огненно-рыжих волос, но в одном мы, очевидно, различались. Энни родилась с заячьей губой. Ей криво сделали операцию, так что губа осталась растянута и немного сплющена спереди. И от носа ко рту у нее тянулся шрам. Уголки моего рта приподняты, поэтому я кажусь улыбчивой. Думаю, поэтому все и говорят, что я симпатичная. На самом деле нет. Я смотрю в зеркало и вижу лишь морковку Карен.

Когда мы были совсем маленькими, Энни постоянно пропадала. Мы играли с соседскими детьми перед домом, и мама выходила и спрашивала: «Где Энни?», и тогда нас всех посылали ее искать. Она оказывалась на улице дальше от того места, где нам разрешали играть, а однажды Энни запрыгнула в автобус до города, но ее заметила миссис Келли из 42-го дома и вернула домой. Думаю, Энни просто было любопытно. Она хотела заглянуть за каждый угол. Тогда они с папой были близки. Она залезала ему на плечи, и он катал ее на спине по всему дому; я была меньше и боялась такой высоты. Но не успела Энни стать подростком, как у них с папой развязалась война.

У моей сестры была определенная репутация. Мама говорила, что она вышла из ее утробы с ноги и с тех пор не перестает буянить. В средней школе Энни постоянно попадала в неприятности из-за перепалок с учителями, воровства, вандализма, прогулов, драк с другими девочками. Она была умная, это я точно знаю, но для учебы ей не хватало усидчивости. Она медленно читала и еще медленнее писала. Я на три года младше, но когда мне было семь, мои навыки чтения и письма были лучше. Я правда старалась помочь Энни, но она говорила, что не всегда видит смысл в буквах. Даже если я записывала предложение и просила ее скопировать, слова сбивались в кучу. Она сменила две разные школы, прежде чем бросила учебу в четырнадцать. Энни едва умела писать, но на тот момент ее двумя главными хобби были курение и выпивка. Мама пыталась взывать к разуму, говорила с ней, торговалась, но когда это не сработало, папа прибег к насилию. Он бил ее и запирал в нашей комнате, и я видела, насколько это его убивает. «Господи, Энни, посмотри, что ты вынуждаешь меня делать!» – говорил он, а потом затихал и мог не разговаривать по несколько дней. Но это тоже не сработало, и вскоре случилось худшее, что в то время могло случиться в семье. Мы были в неведении четыре месяца.