Онлайн книга «Последнее дело майора Чистова»
|
— Ой, с кем? – откликалась Паша и расширяла тему: – А с кем будем ходить на рыбалку? А с кем – по грибы? Кто же поможет нам отличить опята от поганок? Кто не даст отравиться? Вопросы плакальщиц все были сплошь риторические. В последний раз они прозвучали над старейшим котом Чингисханом, дожившим до глубоких седин и при жизни презиравшим права собственности. Всё, что на интернатской кухне выставляли остывать на подоконники, им нещадно поедалось или утаскивалось в тайные закрома. О его активности на покосе или, скажем, при сборе грибов не было известно ничего, но кот был такой старый, что даже эти темы не казались притянутыми за уши; чем черт не шутит, думалось: может, и косил изредка, и грибы собирал… Из песни слов не выкинешь: если уж петь, то петь все. Чингисхана провожали всем интернатом, и это было вершиной похоронного движения. В обычный текст причитаний были даже внесены добавления о пойманных им крысах (кто теперь будет их ловить так, как это умел делать покойный?), но, как это часто бывает, именно вершина и стала началом конца. Одобряя в целом организацию проводов кота, воспитатели, вместе с тем, усомнились в том, что игра в похороны является детской забавой. Мало-помалу всё сошло на нет. В интернате, однако, об этом долго помнили. Между тем это вовсе не было игрой. Уже работая в полиции и стоя, бывало, на узкой полоске между жизнью и смертью, Чистов пытался понять, что общего между этими двумя стихиями, но видел только различия. Несмотря на то что жизнь и смерть следовали друг за другом, одно исключало другое. Будучи, если не ошибаюсь, в чине капитана, будущий майор утвердился во мнении, что смерть – это, в сущности, факт жизни. Вечной жизни. Только такое понимание дела позволяло соединить несоединимое. 26 июня, 12:00 Похоронили Гущина на Серафимовском кладбище. Катафалк отправлялся от городского морга. Родных и близких оказалось немного, все они поместились в минивэн, а заказанный автобус отпустили. Всего же на кладбище выехало четыре автомобиля: машина с мигалкой впереди (сирену не включали), за ней катафалк, дальше два минивэна: в одном – почетный караул с автоматами Калашникова, в другом – командир подразделения полковник Кузнецов, четыре человека похоронной службы в белых перчатках, Чистов с Тоней и я. Да, был еще младший брат Гущина, Владислав. Он – единственный, кто не был расстроен происходящим, – оказывается, тоже жил в Питере. При рукопожатии сильно сжимал ладонь и, щелкая каблуками, улыбался. Представлялся: «Брат. Брат Влад». В отличие от Гущина покойного, был хорошо – можно сказать, изысканно – одет. Пах дорогим одеколоном и вообще (также в отличие от брата) был чрезвычайно мил. Даже непосредствен. Когда могильщики устанавливали гроб на краю ямы, он громко поинтересовался, оставил ли его родственник завещание. Сказал, что от брательника ничего хорошего не ждал при жизни, тем более не на что рассчитывать после смерти. И все-таки – он здесь. Здесь он, брат Влад. Чистов не сомневался, что приподнятое – если не сказать эйфорическое – настроение этого человека объяснялось внешними стимуляторами, но угадать, какими именно, было затруднительно. Может быть, всеми понемногу. На устах Влада цвела неизменная улыбка, и майор спросил, что его привело в такое расположение духа. Тот засмеялся. Что привело? Хотя бы то, что бедному брату стало легче. У бедного брата была очень непростая жизнь. Которую, вообще говоря, он устроил сам себе, но главное – остальным. Чистов опустил глаза: опровергнуть сказанное было трудно. |