Онлайн книга «Семь сувениров»
|
Николай вернулся в кабинет Волкова. Сев за стол, он опять погрузился в чтение тетрадей, в которых шла речь о маньяке Радкевиче. Волков долго и витиевато рассуждал о причинах, побудивших Радкевича совершить свое первое убийство. Он особенно сосредоточился на рассуждениях об ощущении холода, которое испытал маньяк в детстве, когда увидел выпавшего из окна ребенка, и в тот момент, когда увидел женщину, идущую по пустому двору. Волков приходил к выводу, что женщина была связана с образом матери Радкевича, которая дала маленькому Вадиму куртку не по сезону. Он вовсе не мстил. Он хотел согреться. Банально хотел согреться в тот момент. Удушающее ощущение холода было сильнее, чем все здравые рассуждения о том, что перед тобой живой человек, возможно, чья-то мать или дочь. Он хотел согреться… то есть избавиться от далекого, давящего воспоминания о матери, которой он был безразличен, избавиться от осознания того, что его в этом мире никто не любил. Кто же убил эту женщину (думал Волков) – мать Радкевича или сам Радкевич? Последнее заключение не шокировало Николая, оно четко вписывалось в общую концепцию позднего творчества Волкова (возможно, основанную на рассуждениях Борхеса о последствиях «отдаленной причины»): совершая зло действием, мыслью или словом, каждый должен понимать, что это не уникальная акция, это самовоспроизводящаяся цепь, которая, по-видимому, никогда не прервется. Волков также сопоставлял свое воспоминание о девочке из Ташкента и эпизод с выпавшим из окна ребенком, который произвел на маньяка такое сильное впечатление… Писатель приходил к выводу, что именно его уточнение о том, что в Ташкенте было жарко (а вовсе не сама история о попытке изнасилования, он никогда не насиловал свои жертвы), заставило Радкевича стать таким разговорчивым. Волков еще не понимал всех нюансов, он думал, он пытался понять и вроде бы, как показалось Краснову, нащупывал что-то главное, что-то настоящее, подлинное. Хотя Николай ловил себя на мысли, что для самого Волкова этот эпизод был чрезвычайно важен не только в связи с Радкевичем. Было еще что-то. Что-то глубоко личное. Он постоянно возвращался к этому эпизоду, как возвращаются на протяжении жизни к чему-то неизлечимому, хроническому, подлечивают ненадолго, но затем рана снова открывается, и стоит больших усилий, чтобы она перестала, хотя бы ненадолго, причинять нестерпимые страдания. Николай пока еще не мог уловить, с чем или с кем именно был связан этот жестокий эпизод. Открывая очередную страницу тетради писателя, Краснов натолкнулся на пачку пожелтевших листов. Это были то ли письма, то ли вырванные откуда-то страницы дневника. Почерк принадлежал Волкову, но был каким-то слишком ровным, острым, существенно отличался от его же почерка в записях, которые он делал в середине 1990-х годов. По всей видимости, эти записи Волков сделал в молодости. Тогда его почерк был каким-то легким, воздушным, еще не отягощенным грузом сложнейших размышлений, в которые писатель погружался в 1980–1990-е годы. Это был почерк молодого Волкова, скорее всего, записи были сделаны в середине или в конце 1960-х годов. «Не знаю, смогу ли я простить себе когда-нибудь, но я это сделал… – писал Волков. – Я собственным бездействием, возможно, убил его… А если и не убил физически, то убил как личность, как члена общества. Его больше нет. Нет… Поможет ли это мне?» |