Книга Актер, страница 71 – Крис Макдональд

— Ты сам этого хотел, Адам. Я наблюдала за тобой на занятиях, пока он унижал Патрика и изобретал дюжину способов назвать меня бездушной стервой. Ты смотрел на происходящее, как бедный сиротка – на витрину с игрушками. Ты привлек внимание Джонатана, его безраздельное, неразбавленное, абсолютное внимание, а теперь мечтаешь слиться с мебелью. Ты уж разберись, чего хочешь, придурок.

Я посмотрел на нее, и по коже прокатилась волна кофеиновых мурашек. У меня появилась идея.

— Принесите мне бумагу и ручку, дорогая матушка, – сказал я.

Несс одарила меня своим фирменным выражением, но встала и принесла из своего шкафчика дорогую писчую бумагу и авторучку. Из ближайшей студии вышла Нина и увидела нас вместе. С моего срыва на кладбище мы едва обменялись парой слов. Несс широко улыбнулась Нине, чмокнула меня в макушку и ушла.

Следующие три часа я выписывал фрагменты актерских ролей, чтобы представить собственную версию пьесы внутри пьесы. Я работал над диалогами, вносил правки поверх правок, прописывал отдельные роли, как мог бы делать Шекспир. Первогодки вышли в коридор и остановились посмотреть; это распалило меня еще больше. Я был Гамлетом; ревность, эксгибиционизм, ярость, скорбь кружили во мне, как песок в вакууме. Я был на верном пути: Джонатан хотел, чтобы моя личность растворилась в Гамлете. Он не стремился стать моим другом и конфидентом, он хотел, чтобы Адам перестал существовать. Он презирал Адама. Его презирали все.

До назначенного времени оставалось еще десять минут, но я не сомневался, что Джонатан захочет увидеть результат моих трудов. Открыв двери Зала № 1, я в замешательстве услышал звучный баритон Патрика. Лаэрта в сцене с актерами не было. Я отдернул шторку и увидел его на сцене – он был один; Джеймс и остальная труппа сидели за Джонатаном, а тот стоял перед сценой.

— Что ему Гекуба, что он Гекубе, чтоб о ней рыдать?

Патрик произносил мои строки. «Что за дрянь я, что за жалкий раб», наизусть. Я теребил края бумажки, над которой корпел несколько часов, превращая их в лохмотья, и слушал, как Патрик читает мой монолог. Его манера разительно отличалась от моей. Он опирался на ритм, словно голыми руками корчевал дерево – динамично и, несмотря на поверхностность, завораживающе. Он был похож на бога.

— Зрелище – петля, – произнес Патрик и рухнул на колени, пораженный пришедшей в голову идеей, – чтоб заарканить совесть короля.

Он заметил меня; в его глазах стояла печаль.

Джонатан развернулся и, казалось, ничуть не удивился моему присутствию.

— Адам. – Впервые за несколько месяцев он обратился ко мне по имени. – У меня появились кое-какие мысли насчет вашего спектакля.

Под муссоном вспышек красная дорожка у ступеней Альберт-холла сияла техниколором пятидесятых.

Из Церкви меня отвезли в отель и упекли в номер, но до самого вечера я мог думать только о том, чтобы отыскать Эмбер и вместе попытаться понять, возможно ли, что я встречался с Райей. Со слов ее дяди, девочка была мною одержима и думала, что я стану ее наставником. Пыталась со мной увидеться, рассказывала всем, что ей это удалось, а я ничего об этом не знал. Теперь это касалось не только Джонатана. Одна из студенток пострадала и чуть не стала инвалидом; виновница самовольно бросила лечение и пропала, и теперь кто-то – может, даже сама Райя – намекает на то, что в ее исчезновении замешаны я и мой наставник. Но что хуже всего, ее однокурсники знают про «Гамлета». Даже если они не догадываются, что на самом деле произошло, информация об ожоге Линдси может просочиться в прессу, а там недалеко и до того, чтобы какой-нибудь пытливый журналист копнул события той ночи чуть глубже. Плакал наш «Оскар», карьера и свобода, как сказала Несс. Я должен найти Райю. Найти живой и невредимой. Но Эмбер перебрала все варианты – базы пропавших без вести, полицию, больницы – и не смогла ее найти.