Книга Актер, страница 114 – Крис Макдональд

— Я начал качаться, – сказал я, сверкнув глазами. – Заметно?

— Да ты ходячий скелет.

— Ты, наверное, беспокоишься.

— Ты выглядишь больным, все беспокоятся.

— Насколько сильно? Достаточно, чтобы пойти к учителям?

Я посмотрел ей в глаза. Она не дрогнула.

— Довольно сильно.

Значит, все-таки она. Это Нина говорила с Агги. Она на их стороне.

— Котлеты по-киевски, – объявила Лив, выглянув из кухни. – У меня всегда запас в морозилке. Моя палочка-выручалочка.

В ночи я, оступаясь на лестнице, спустился с чердака. Подумывал уйти до ужина, но не хотел огорчать родителей Нины, а их заразительная приветливость превратила прием пищи в факсимильную копию тех беззаботных вечеров, которые мы когда-то проводили вместе. Но выносить их гостеприимство, их веселье, то, как Нина играла роль радушной хозяйки, словно вовсе не связалась с человеком, который стал моим заклятым врагом, было все равно что совать обмороженную руку в теплую воду. Я выпил слишком много вина и поднялся из-за стола, когда Лив уже ушла спать, а Томми глазами показывал Нине, чтобы та проводила меня наверх.

Она отвела меня в старую комнату в мансарде, положила на край кровати полотенце и уже собиралась уйти, когда я взял ее за руку – то ли для проверки, то ли потому что хотел.

— Адам, не надо.

— Почему нет? – промямлил я обвиняющим тоном и приготовился услышать признание.

— Потому что ты разбил мне сердце, – сказала она, глядя мне в глаза.

Меня словно пырнули в живот осколком стекла. Нина потерла шею, задышала часто, стараясь не заплакать. Ее голова затряслась, она хотела, чтобы я сделал что-нибудь и одновременно – чтобы я ушел, не видел ее такой.

— Я люблю тебя, Нина. Я знаю, что ты теперь с Патриком, но я всегда тебя любил. – Вот что мне следовало сказать. Будь это кино, вид сломленной Нины, отчаянно желающей, чтобы я боролся за нее, непременно растопил бы лед в моих жилах. И все закончилось бы иначе. Но когда она повернулась к двери, вместо слов я издал какой-то невнятный звук и позволил ей уйти.

Я лег и тут же вырубился, но проснулся среди ночи с пересохшим горлом и заложенным носом, в который будто натолкали толченого чеснока. Мне приснилось, как Патрик трахает Нину; я нашарил старый блокнот и карандаш, чтобы все записать. Нефтяная вышка его тела, Нина обвивает руками его мускулистую спину, глаза закрыты, лицо искажено – чем, чем искажено, болью? Экстазом? Все это как нельзя лучше годилось для «Гамлета», но, записывая эти слова, я боролся с желанием воткнуть карандаш себе в глаз. Я пошел в ванную, несколько раз сплюнул в раковину, ожидая, что меня вырвет. Не знаю, кого я ненавидел больше – его, ее или себя; как бы там ни было, через пару минут я стоял перед дверью ее комнаты.

Перешагнув через скрипучую половицу, я вошел внутрь. Нина спала в обнимку с подушкой.

Я подошел к туалетному столику и начал рассматривать фотографии и открытки, заткнутые за раму зеркала. Среди них были наши с ней снимки. Фотографии группы. Несколько кадров со времен молодежного театра. Кое-что появилось уже после моего ухода. Тетрадный листок с цитатой из «Чайки», выведенной большими буквами аккуратным Нининым почерком: «Вы не понимаете этого состояния, когда чувствуешь, что играешь ужасно». Я посмотрел на нее, во сне напоминающую ангела, на свободную половину кровати. Я мог бы лечь рядом, закрыть своим телом от мира, как раньше. В этой цитате были все ее чувства, она все еще оставалась «плевелами», но теперь в одиночестве. Поступив в Консерваторию, Нина была всеобщей любимицей – увлеченной театром, страстной, жизнелюбивой. Хватило нескольких недель учебы, чтобы она начала верить, что этого мало, что она недостаточно хороша.