Книга Актер, страница 101 – Крис Макдональд

— Были.

— Еще до того, как мы стали парой, когда только познакомились. Учиться в Церкви непросто, но у меня всегда был ты. Мы были друг у друга.

— Вот именно, – сказал я, еле шевеля пересохшим языком. – Ты… мы друг для друга были как спасательные круги, и…

— Это не твои слова! Это долбаное притворство! Тебе необязательно это делать, нам необязательно вот так заканчивать.

Нина посмотрела на меня; я видел, что она хочет встать, хочет, чтобы я подошел к ней, но никто из нас не двинулся с места. Ее покрасневшие глаза начали наполняться слезами.

— Он садист. Как ты этого не видишь?

Я судорожно вздохнул; нужно было ответить, но что? Она ошибается насчет Джонатана, она расстроена, она в отчаянии. Он тяжелый человек, невероятно тяжелый, все это знают. Но в тот момент на сцене, заново переживая сцену с мамой, я почувствовал, как перешагнул незримую границу, спустился туда, где еще не бывал. Репетируя после, я уже не чувствовал, что слова, выходящие из моего рта, написаны четыре века назад: они были мои.

Не дождавшись ответа, Нина уронила голову на руки и разрыдалась. Мне так хотелось подойти, потянуться к ней, что пришлось сцепить руки за спиной. Я опустился на колени, где стоял, и попытался впитать этот образ, запомнить, как она сидела скрючившись и в отчаянии дергала себя за кудряшки. Глядя на нее, такую земную и уязвимую, я чувствовал, как превращаюсь в наблюдателя, в свидетеля великолепной актерской игры. Пришлось отвести взгляд, чтобы прогнать ощущение.

— Что, так и будешь молчать? – Она подняла на меня карие глаза, пылающие ненавистью. – Я-то думала, Гамлета невозможно заткнуть. – Низкий голос, сочащийся цинизмом двадцатилетних, зубы, красные от вина. – Ну и катись тогда в монастырь, гондон.

Она встала, прошла в ванную и захлопнула за собой дверь. Открыла оба крана, а может, и душ, но сквозь шум воды все равно пробивались рыдания. Несколько секунд я слушал, запоминая, как звучит то, что я сделал с любимым человеком. В груди сдавило, каждый вдох причинял боль, словно был последним.

На следующий день после репетиции я вернулся в сквот в Лаймхаусе. После обрушения потолка бывшие сожители переоборудовали заброшенный склад, и за двадцать восемь фунтов в неделю – деньги шли в общак, из которого оплачивалась коммуналка и еда, – я получил что-то вроде отдельной комнаты со стенами из гипсокартона, вместо того чтобы, как раньше, ютиться в общем помещении. Человек восемь-девять я знал еще с прошлых времен; главным у них был торчок-перформансист по имени Руди, который меня невзлюбил, потому что его девушка Лоз, с которой они то сходились, то расходились, положила на меня глаз. Помимо старой компании, с нами попеременно обитали еще от десяти до сорока человек: для кого-то наше обиталище было местом вписки, для кого-то – ночлежкой. Я не испытывал к ним ни любви, ни ненависти. Чем занимался я и кто я вообще такой, никого не интересовало. Я был просто телом, частью карусели персонажей, порой заслуживающих внимания, в основном непримечательных – именно таким я и хотел оставаться в их глазах. Стены сочились их отвращением к себе, и я пил его, как витамины. Кухня была эпицентром тусовки, так что я отказался от нормальной еды и питался сладостями, чипсами и пирожками. Вокруг постоянно валялись горы сигарет и табака; если становилось голодно, я курил.