Книга Актер, страница 100 – Крис Макдональд

Я думал, она заплачет, но Нина просто отвернулась, помолчала секунду, а потом свирепо кивнула в сторону своей комнаты. Я дождался ее у двери, пока она поднималась по лестнице, пропустил вперед, и она села на кровать. Я вошел следом, притворил дверь и прислонился к висящему на крючке халату.

— Ни… – начал я, тяжело сглатывая и едва ворочая языком. – Нам придется…

— Да, да, я понимаю, – перебила она, покусывая ноготь. – Хотя нет, знаешь, ни хренашеньки я не понимаю.

Она подняла на меня глаза. Заусенец на ее пальце кровоточил. Я отвернулся к двери, жалея, что среди складок халата не прячется портал в другое измерение.

— Просто на этом этапе спектакль…

— Задрал уже со своим спектаклем! – Она встряхнула головой, раздраженная собственной вспышкой гнева, вытащила из-за спины подушку с вышитым медвежонком, прижала к груди. – В школе у меня была подруга, Лили. Мы с ней пели в хоре. Она любила переиначивать тексты рождественских гимнов, не сказать чтобы очень оригинально, но нам в детстве было смешно. «Сарай» вместо «рай», после «Ноэль» в «Первом Ноэле» добавляла шепотом «Эдмондс»^[19]. Дурочка. Когда нам было лет по пятнадцать, она поехала в христианский летний лагерь, а вернулась другим человеком. Перестала смеяться, одергивала меня, когда я критиковала одноклассников, вечно пыталась наставить на путь истинный. Как-то раз даже молилась за меня, выбесила жутко. Совсем как ты вчера перед занятием в масках. Ты последний, от кого я ожидала осуждения. Я так злилась из-за Лили. Не на нее – на Христа. Лежала без сна и кипела от злости, потому что он отнял у меня лучшую подругу. Это было очень больно. – Ее взгляд впился мне в грудь, взрезал плоть, проник под ребра. – Но в этот раз все еще хуже. С Богом я соперничать не могу, но тебя теряю из-за Джонатана.

— Дело не в Джонатане.

— Он тебя настроил против меня! Сказал, наверно, что нельзя одновременно играть Гамлета и встречаться с девушкой. Бред.

Я открыл рот, закрыл, уставился в пол.

— После упражнения, на котором я раздевалась, у меня будто шоры с глаз упали. Все его манипуляции как на ладони. Если человек хорошо поработал, ну скажи ты ему «молодец», похвали, помоги поверить, что он способен выступать перед двухтысячной аудиторией.

Я едва удержался, чтобы не поинтересоваться, не в музыкальном ли театре она почерпнула свои представления о режиссерской работе. Мой порыв от нее не укрылся.

— Нет? Я ошибаюсь? Ты действительно думаешь, что лучше унижать людей, пока они не начнут шататься по сцене, как контуженные, как перед расстрелом?

— Ни, мне правда жаль, но моя работа…

— Своей «работой» ты обязан собственному таланту. Он наконец-то позволил тебе почувствовать себя частью труппы, настоящим актером, и мы увидели, на что ты способен. Но нет, этого мало, надо было душу наизнанку вывернуть, чтобы ему понравилось.

— Я должен был достичь полного погружения.

— Я же тебя люблю, идиот! И любила бы, если бы ты был самым паршивым актером на свете. Если бы глотал слова, спотыкался на сцене, корчил рожи, сыпал стремными шутками. Ты добрый – по крайней мере был, пока он до тебя не добрался, – милый, остроумный… ну, временами. И все это – несмотря на то, как обращалась с тобой мать, несмотря на игнор от отца. И мы были счастливы. Скажешь, нет?