Книга Пуля от Ван Гога, страница 102 – Алексей Макеев, Николай Леонов

— Вы могли бы позвать на помощь, – заметил Гуров. – Могли бы не забирать наган.

— Могла бы. Но мне хотелось завладеть этой вещью, – упрямо возразила Елена. – Первая и единственная настоящая ценность, которую я заполучила в свои руки. Такую ценность нельзя выпускать. – Она подалась всем телом вперед и торопливо заговорила, обдавая лицо Гурова дыханием: – А главное… главное… вы поймите… Этот револьвер никому не нужен, кроме меня. Все равно в убийство Ван Гога не поверят, доказать старое преступление нереально. Эксперты примутся до хрипоты спорить, опровергая друг друга, а револьвер будет пылиться в хранилище, пока его не сопрут наемники жадного олигарха, который побоится падения цен на Ван Гога. Так зачем все эти бессмысленные поиски никому не нужной правды? К чему бесплодные попытки что-то кому-то доказать? Ведь можно просто присвоить кусочек истории и хранить ее для себя.

Прозвучало логично. Рассудок принимал такое объяснение, потому что факт убийства будет отрицаться сообществом художников, искусствоведов и коллекционеров. Как следует из записей Святского, специалисты Музея Ван Гога в Амстердаме дискредитируют любые попытки разобраться в причинах смерти художника и на весь мир заявили, что гипотеза об убийстве Винсента – это «кощунство». То есть назвать гениального живописца безумным самоубийцей – это не кощунство, зато посчитать его жертвой убийства – это кощунство? До чего утонченная казуистика!

Увы, истина никому не нужна. Ее затопчут, правдоискателя опозорят, вещдоки уничтожат. Какой же смысл в вечной борьбе Святского за правду?

Тем не менее сердце подсказывало Гурову, что логика Рябовой дает осечку. В этой аргументации звучит попытка найти себе оправдание – такая же жалкая, как попытки найти умиротворение в коллекции антиквариата.

— Ведь вы дважды порывались признаться, – напомнил Гуров.

— На самом деле трижды, хотя что толку? Если бы вы арестовали Гордеева или Дементьеву, то призналась бы. Отвратительно, когда за тебя понесет наказание невиновный. Но вы этого не сделали, и я промолчала. Струсила. Я ужасная трусиха и боюсь тюрьмы. Мне и сейчас очень страшно.

Судя по тому, как женщина выкручивала себе пальцы, в признании не было преувеличений. И все-таки Гуров ощущал нечто несравнимо более глубокое и сильное, чем страх перед тюремным сроком.

— То есть все дело в обычной трусости? – недоверчиво спросил Лев Иванович.

— Не только. Посмотрите на эту марину! – Рябова плавным жестом указала в направлении играющего белыми и голубыми мазками пейзажа. – «Море в Сен-Мари», написано Ван Гогом в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году. Художник горел мечтой увидеть Средиземное море. Она сбылась тридцатого мая, когда он приехал в Сен-Мари-де-ла-Мер, что в тридцати пяти милях от Арля. Эти светлые краски рассказывают больше чем о бликах на воде. Они об исполнении заветных желаний. И у меня тоже была мечта.

Проход заслонила огромных размеров фигура. Свой полосатый пиджак богатырь где-то скинул и теперь был в одной белой футболке, которая бешено вздымалась, как у запыхавшегося бегуна на длинные дистанции. Дрожащие губы судорожно сжимались, мужчина сдерживал рвущийся наружу крик, потому что знал: закричит – значит, заплачет. Пока что карие глаза, сузившиеся и потемневшие, оставались сухими.