Книга Лондонский матч, страница 61 – Лен Дейтон

Тетушка Лизл не выказала особого удивления при виде всего этого. Она воспитывала маленького Вернера, когда умерли его родители, и с тех пор испытывала к нему некое снисходительное сострадание, так неразрывно связанное с материнством. Восседая на троноподобном стуле, специально для нее поставленном Вернером в углу комнаты, она потягивала шампанское и смотрела на ужимки гостей с тем превосходством, с каким вождь племени наблюдает ритуальные танцы, за которыми следует человеческое жертвоприношение. Она тщательно приготовилась к этому вечеру – на ней были фальшивые ресницы и настоящие бриллианты. Торжественный выход тетушки Лизл.

Я отправился в столовую, где был накрыт стол, чтобы принести что-нибудь тетушке Лизл. Комната, как и все другие в квартире, была переполнена. Прямо передо мной оказался высокий худой Мефистофель. Он был поглощен разговором с человеком в белом свитере с высоким воротником. Он не совсем уверенно говорил по-английски:

— Мы, немцы, так похожи на вас, американцев! Поэтому и возникают постоянные разногласия. Оба наших народа так реагируют на идеологию, так хотят улучшить мир, что даже не останавливаются перед крестовыми походами.

— И оба народа любят чистые туалеты, – сказал американец в белом свитере. – Германия – единственная страна в Европе, где не встретишь запущенную ванную комнату.

— Как говорим мы, психиатры, это анально ориентированные люди, – сказал Мефистофель. – В других странах люди заскакивают в туалет, быстро делают то, что им надо, и стараются как можно быстрее выбраться оттуда. Но вы, американцы, и мы, немцы, предпочитаем такой туалет, чтобы в нем можно было приятно провести время. Достаточно одного взгляда на магазин, торгующий всякими приспособлениями для туалета, чтобы подтвердить это.

Воспользовавшись движением людей вокруг накрытого стола, я пробился к его краю, где стояла стопка чистых тарелок и лежали приборы, и огляделся вокруг. За окнами было пасмурно, но на западе солнечный свет чуточку пробивался сквозь облака. Только в Берлине такой прием мог состояться не в вечернее время. Еда тоже была не совсем обычная. Вовсе не то, что я ожидал встретить на рождественском ленче, а шикарная выставка деликатесов. Многое уже было съедено, но подкрепление постоянно прибывало. Официантки в аккуратных черных платьях с красивыми кружевными передниками приносили новые блюда. Это был праздник гурманов, насыщения, когда люди беспрерывно едят, как животные. Подавали шейку лобстера в майонезе, клешни краба в винном соусе, икру, охлажденную лососину, гусиную печенку с трюфелями, дюжину сортов тонко нарезанной колбасы.

— У вас кровь на лице, – сказала мне женщина в очках с оправой, отделанной бриллиантами, которая следом за мной брала с блюда ливерную колбасу с картофельным салатом. – Капризный мальчик. Похоже, вы только что дрались.

— А я и дрался, – ответил я. – Я застал Санта-Кла-уса в своей гостиной, он сидел там и пил мое виски.

Там, в Тиргартене, я ободрал лицо о пуговицы на рукаве того бородатого мужчины, а здесь, когда я прикоснулся к этому месту, кровь пошла снова.

Бриллиантовые очки обнаружили блюдо с копченым угрем в желе. С возгласом радости она нагрузила свою тарелку угрем, черным хлебом и удалилась.

Я набрал разной еды на две тарелки и, балансируя ими, осторожно стал выбираться из толпы. В середине комнаты было оставлено место для десятка танцующих, но танцевало больше, и они были вынуждены крепче держать друг друга в объятиях. Берлинцы умеют полностью отдаваться тому, что они делают. В опере и на концертах они издают приветственные крики или шикают, аплодируют с таким неистовством, какого не встретишь нигде. И то же самое на приемах: они поют, танцуют, едят, обнимаются, спорят и смеются так, будто этот прием – последняя возможность выразить то, ради чего они прожили всю жизнь до этого момента.