Книга Лондонский матч, страница 213 – Лен Дейтон

— Как ты объяснишь это ему?

— Освободи меня от этого человека, и мне не придется ему ничего объяснять.

Я до сих пор ничего не понимал.

— Ты имеешь в виду убить его?

Она выглядела издерганной и возбужденной. Ее голос звучал пронзительно:

— Людей иногда убивают. И это будет не первый убитый у этой Стены.

— Но я не могу открыть огонь по такой делегации, как ваша. Они тут же двинут танки. Я не хочу оказаться человеком, который начал третью мировую войну. Я совершенно серьезен, Фи.

— Ты должен сделать это сам, лично, Бернард. Ты не должен отдавать кому-то приказ стрелять. Я не хочу участия третьего лица. Никого, кроме нас с тобой.

— О’кей, – неожиданно для себя согласился я, все еще колеблясь.

— Это же Вернер, твой лучший друг, – сказала она. – Я делаю все, что могу. Больше, чем должна.

Потому что это нужно ей самой, подумал я. Она это делает не ради Вернера и даже не ради меня. Что же ей нужно? А я должен совать свою голову в петлю. И теперь она лишает меня возможности посоветоваться со своими начальниками.

— Ладно, – с отчаянием сказал я. – Посади его и Штиннеса в последнюю машину и сделай так, чтобы я ехал вместе с ними. Но дети остаются со мной. Это мое условие, Фи.

— Будь осторожен, Бернард. Он жестокая скотина.

Я смотрел на нее. Она была очень красива, даже более красива, чем я ее помнил. Ее глаза были нежны, и от нее исходил чудесный запах духов, пробуждающий воспоминания.

— Останься здесь, Фи. Останься здесь, на Западе. Мы все устроим.

Она отрицательно покачала головой.

— Ну, прощай. Не беспокойся, я пришлю Вернера обратно. И пока что не буду требовать от тебя детей.

— Оставайся.

Она потянулась вперед и поцеловала меня так, чтобы не размазать помаду на губах. Я полагаю, что у них обращали внимание на такие подробности.

— Ты не поймешь. Но настанет день, когда ты сможешь меня понять.

— Не думаю, – ответил я.

— Пойдем и увидимся с товарищем Штиннесом, – сказала она.

Ее голос снова стал твердым и решительным.

Я мог ожидать самых разных неожиданностей от разговора с Фионой, но просьба убить Павла Москвина, ее непосредственного начальника, застала меня врасплох. И при этом не могло быть никаких сомнений, что она говорила вполне серьезно. Фрэнк и Брет за несколько минут до встречи определили, что моя дружба с Бернером является очень важным фактором. Если убийство такого мерзавца, как Павел Москвин, может избавить Вернера от перспективы двадцатилетней отсидки в ГУЛАГе, я ни минуты не буду колебаться. И Фиона это знала.

Но возникало много вопросов, на которые я не мог найти ответа. Я не услышал от Фионы серьезных обоснований. Может быть, она просила меня избавить ее от Москвина, чтобы закончить эту поездку так, как она хочет? Более вероятным было, что Москвин является препятствием для ее амбиций. Но трудно было поверить, что Фиона зайдет так далеко. Я предпочитал думать, что это желание видеть его мертвым исходит от кого-то другого, стоящего на высшей ступеньке иерархической лестницы КГБ, может быть, даже из высшего эшелона.

Но почему бы им самим не взять его, не допросить и не казнить, если уж так надо? Наиболее очевидный ответ сводится к русскому словечку «блат», которое по всей стране означает влияние, коррупцию и неофициальную власть. Может быть, он был родственником или другом такого лица, которому даже КГБ не мог противостоять? Сплавить его на Запад, а потом приписать его смерть империалистам – лучшая схема, при которой руки у Москвы останутся чистыми? Может быть.