Книга Лондонский матч, страница 17 – Лен Дейтон

— И вы полагаете, что тот, кто будет заниматься делом Штиннеса, рискнет стать непопулярным?

— Охота за ведьмами не приносит политического капитала, – ответил Дики.

Я считал, что «охота за ведьмами» – просто неудачный термин, означающий освобождение от некомпетентных людей, но оказалось, что многие поддерживают такую терминологию Дики.

— И это не только мое мнение, – добавил он. – Никто не хочет брать Штиннеса. И я не хотел бы, чтобы вы говорили, будто ответственность за него должны нести мы.

Секретарша Дики принесла кофе.

Это была тихая маленькая вдова, она так печатала на машинке, что каждый лист был испещрен белыми пятнами корректировок. Одно время у Дики была в секретаршах двадцатипятилетняя разведенная стройная женщина, но Дафни, жена Дики, заставила его с ней расстаться. Сейчас Дики распускал слух, будто он уволил эту секретаршу по своей инициативе – за то, что она недостаточно хорошо кипятила воду для кофе.

— Звонила ваша жена. Она хотела узнать, когда вас ждать к обеду.

— И что вы ответили? – спросил Дики.

Бедная женщина забеспокоилась, правильно ли она передала информацию.

— Я сказала, что у вас совещание и сама позвоню ей потом.

— Скажите моей жене, чтобы не ожидала меня к обеду. Я где-нибудь перекушу.

— Если вам надо уйти, Дики… – проговорил я, поднимаясь со стула.

— Садитесь, Бернард. Мы не можем позволить себе не выпить такой приличный кофе. Я скоро буду дома. Дафни знает, какая у меня работа – восемнадцать часов в день.

Это была не тихая жалоба, а возвещение всему миру или по меньшей мере мне и секретарше, которая отправилась передать это сообщение Дафни.

Я кивнул, но не мог отделаться от впечатления, что Дики намерен нанести визит совсем другой леди. Я подметил блеск в его глазах, подпрыгивающую походку и вовсе непривычное желание остаться подольше в своем офисе.

Дики вскочил с кресла и засуетился вокруг антикварного подноса, который его секретарша осторожно поставила на боковой столик. Он ополоснул чашечки работы Споуда кипятком, чтобы их согреть, и налил в каждую до половины черного кофе. Кофе был предметом особой заботы Дики. Дважды в неделю он посылал одного из водителей к Хиггинсу на Саутмолтон-стрит за пакетом свежеподжаренных зерен и позволял молоть их только перед самой заваркой.

— Отлично, – сказал он, отхлебнув кофе с видом знатока, который выносит окончательное суждение. И продолжал: – Не лучше ли было бы держаться подальше от Штиннеса, Бернард? Он теперь не принадлежит нам, не так ли? – Дики улыбнулся.

Это был прямой приказ, я отлично знал стиль Дики.

— Можно мне немного молока или сливок или чего-нибудь в этом роде? – спросил я. – Такой крепкий кофе, какой делаете вы, не даст мне заснуть всю ночь.

Ему всегда приносили на подносе вместе с кофе варенье и сахар, хотя он никогда их не употреблял. Он как-то вспомнил, что у него в полку, на офицерском столе, всегда стояли сливки, но пользоваться ими считалось дурным тоном. Я все-таки сомневался, что в армии много таких людей, как Дики. Это было бы ужасно.

Он передал мне сливки.

— Стареете, Бернард. Вы когда-нибудь бегали трусцой? А я пробегаю три мили каждое утро – летом, зимой, в Рождество… Каждое утро без всяких пропусков.

— И это приносит вам пользу? – спросил я, наблюдая, как он наливает мне сливки из серебряного молочника в виде коровы.