Книга Расписание моей судьбы, страница 96 – Этта Гут

Камера оказалась вполне чистой и даже комфортной — имелся крохотный, но отдельный ватерклозет, а в потолок над ним, но все же чуть сбоку кто-то придумал встроить душевую лейку. Сплошная экономия времени и воды: можно справлять нужду, одновременно моясь. Зато матрас на кровати был хоть и жестким, но ровным, не комковатым, да и подушка, которую Ноэль обследовала, страшась увидеть под чистой наволочкой грязный, испятнанный чужой слюной, потом или даже кровью наперник, похоже, вообще была новой. Как и одеяло.

И все равно находиться в камере оказалось невероятно тяжело. Ощущение было таким, будто Ноэль закопали заживо. Причем без гроба, который дал бы хоть мизерный, но все же простор внутри. А так казалось, что сам воздух сделался плотным, будто сырой песок, и теперь постепенно все сильнее сжимался вокруг тела, слишком плотно приникая к коже, сдавливая внутренности и грудную клетку.

И кто бы мог подумать, что антимагическое влияние окажется именно таким? И ведь нельзя было сказать, что Ноэль в обычной жизни своим даром пользовалась постоянно. Нет! Только когда творила у себя в мастерской, играла с детьми, еще что-то по мелочи — уж и не вспомнить эти моменты… Или на самом деле все было не так, и магия, ровно горевшая внутри всю жизнь, давала ей нечто большее, каждодневное, сиюминутное?

Вернулись мысли об отце. Неужели и он, выгорев, лишившись магии, постоянно жил с тем же ощущением, которое сейчас впервые испытала Ноэль? День за днем, год за годом… Неужели он смог это вытерпеть и не наложил на себя руки, а нес свое бремя, по-прежнему оставаясь главой рода, мужем и отцом? Если бы Роберт Шанталь-л’Ати все еще был жив, Ноэль уже сейчас умоляла бы о встрече с ним. Только для того, чтобы извиниться, чтобы признать: все те годы, что в сердце жила злость и обида, сама Ноэль была неопытной, ни черта в жизни не понимающей, наивной дурочкой. Чтобы сказать: как бы она тогда ни дулась, какие бы обидные слова ни произносила, на самом деле она всегда любила своего отца. Любила и уважала.

И почему понимание некоторых вещей иной раз приходит так поздно? Когда уже ничего нельзя исправить…

Ноэль казалось, что в удушающих объятиях антимагической камеры и в хороводе не самых приятных мыслей, чувств и ожиданий она провела годы, хотя разум подсказывал: минуло всего три дня и три ночи. И за это время ее неоднократно навещали. Маклахлан с новостями о ходе расследования. София, полная негодования и откровенно фрондистских настроений.

— Что это за правительство у нас такое? Что за идиоты придумывают законы, и как еще назвать, если не тупоумными баранами, тех, кто чтит их дебильную букву, не в состоянии понять их дух? Я им про одно — они мне про другое! Я им про возможности для всего магического сообщества, которые открылись благодаря твоим усилиям и твоей отваге, а они — прежде надо исследовать, надо понять, а пока лучше запретить. А я вот думаю: как им понять-то, если Господь ума не дал?! Жопоглазые жоподумцы! Мозги у каждого, как седалище — такие же зажиревшие и с одной продольной извилиной, в центре которой еще и дырка!

Ноэль смеялась, не имея сил упрекать подругу за лексику и накал эмоций. А потом принималась расспрашивать о светской и околонаучной жизни за пределами тюремных стен. А вот приходившего следом за Софией Маклахлана уже о другом — о расследовании.