Книга Мертвая тишина, страница 206 – Анна Денисова, Виктория Сталь

Я вижу, как Лена старается не показывать страха, как она держит себя в руках, но иногда, когда она думает, что никто не смотрит, её пальцы дрожат, а взгляд на секунду становится пустым, будто она тоже понимает: их жизнь сейчас висит на тонкой нити.

Но она не сдается. Помогает менять повязки Денису, уговаривает Матвея съесть ещё ложку бульона, шепчет что‑то успокаивающее, смеётся над слабыми шутками — и в этой её стойкости живёт надежда. Для него. Для неё. Для всех нас.

А Матвей… он всё чаще задерживает на ней взгляд. И в этих взглядах — обещание. Обещание, что если он окончательно встанет на ноги, если мы все выживем, то между ними будет что‑то настоящее. Что‑то, что не разрушится даже в этом страшном мире.

_________

Третий день… Три дня прошло с тех пор, как мужчины ушли. Тишина давит — не та спокойная, уютная тишина дома, а тяжёлая, вязкая, будто воздух пропитан невысказанными страхами. Июнь подходит к концу. Лето выдалось на редкость жаркое, безжалостное: солнце палит с рассвета до заката, а дождей почти нет. Пыль висит в воздухе, оседает на подоконниках, скрипит на зубах. Даже птицы перестали петь — только стрекот кузнечиков да редкое карканье ворон нарушают эту гнетущую безмолвность.

Мы все ждём. Ждём возвращения. Каждый из нас по‑своему справляется с тревогой, но она — как невидимая нить, связывающая нас воедино. Сердце сжимается от неё непрестанно, даже во сне. Я ловлю себя на том, что прислушиваюсь к каждому шороху: не хрустнет ли ветка под ногой, не раздастся ли знакомый голос за дверью? Каждый час я выглядываю в окно — вглядываюсь в дорогу, теряющуюся среди деревьев. Каждый звук — скрип калитки, шорох листьев, отдалённый гул — заставляет сердце биться чаще, а ладони потеть.

Яна понемногу приходит в себя. Удивительно, но, кажется, морально она сильнее, чем Паша. Может, потому, что ей приходилось быть опорой для них всех всё это время? Лена сказала, что ей понемногу удаётся её разговорить. Сначала были лишь короткие фразы, обрывки воспоминаний, сказанные шёпотом, с опущенными глазами. Теперь же Яна уже рассказала часть их истории — как им семерым удавалось выживать два месяца в этом кошмаре.

Лена слушала, не перебивая, лишь иногда задавала уточняющие вопросы. А я стояла в дверях и смотрела на Яну — на её тонкие пальцы, нервно теребящие край одеяла, на взгляд, то уходящий в прошлое, то возвращающийся в настоящее. В ней чувствуется упрямая воля к жизни, будто она решила: «Я выживу. Мы выживем».

Паша же по‑прежнему замкнут. Он сидит рядом с Яной, держится за её руку, но в его глазах — пустота, которую пока не удаётся заполнить словами. Он слушает её рассказы, кивает, но сам молчит. Иногда я ловлю его взгляд — он смотрит на дверь, на дорогу, словно ждёт, что вот‑вот вернутся те, кто сможет всё исправить.

Даже Марсель, огромный чёрный кот Никиты, ждёт своего хозяина. Он словно превратился в живую тень прежнего себя, в глазах — не кошачья надменность, а тихая, всепоглощающая тоска.

Он отказывается от еды. Не притрагивается ни к чему, лишь изредка лениво обнюхивает миску, будто проверяет, не изменилось ли что‑то за последние часы.

Большую часть времени он лежит на подоконнике, вытянувшись вдоль поверхности. Его большие жёлтые глаза неотрывно следят за дорогой — за тем узким просветом между деревьями, где должен появиться Никита. Взгляд не дрожит, не отвлекается на пролетающих птиц или шорохи в углу. Только дорога. Только ожидание.