Книга В сердце войны, страница 84 – Александр Карпов

— Сыночек мой на третий день воевать ушел. Только одно письмо от него было. А после ни одной весточки, –  сквозь плач заговорила пожилая женщина, продолжая гладить по голове спящего у нее на коленях Витю. –  Невестку мою загубили, а потом и внучек маленьких.

Она замолчала, теряя самообладание и последние душевные силы. Илья положил руку матери на плечо, пытаясь поддержать ее в самый тяжелый период жизни.

— Жену брата, его мамку, –  кивнул он на племянника, –  прихвостень фашистский отравил. А племянниц моих, дочек ее…

Он остановился, не в силах продолжать тяжелый рассказ и отвернулся к окну, за которым еще виднелись вереницы бредущих по деревенской улице беженцев. Никто его не подгонял, не просил продолжения рассказа. Люди смотрели на непрошеных гостей и жалели их, почти не веря в происходящее. Но понимая, что подобное вполне может когда-нибудь случиться с каждым, что беда способна прийти в любую семью.

Хозяйка дома протянула Илье железную кружку с водой, молча предлагая напиться с дороги. Он взял ее, понимая, что давшие ему пристанище люди ожидают продолжения повествования происходящего за пределами их деревни, куда слухи и новости с трудом когда-либо доходили, тем более в военное время. Он сделал несколько глотков, посмотрел на согнувшуюся под тяжестью физической и душевной усталости мать и продолжил после нескольких тяжелых вздохов рассказ:

— Настю, невестку нашу, прямо в огороде схоронили.

Все присутствовавшие в комнате, кроме самых маленьких детей, широко открыли глаза, сосредоточив взгляды на рассказчике.

— Немцы не давали на кладбище покойников хоронить. Там и так все завалено вдоль ограды. Особенно когда бои шли прямо в городе, –  медленно продолжал Илья, глядя в одну точку, –  так мы ее прямо в траншее закопали, Настю нашу.

Напуганные хозяева дома с озабоченным видом переглянулись. Женщины всплеснули руками и начали вытирать бегущие по щекам слезы.

— Тамарочке только восемь месяцев было, –  монотонно продолжал говорить Илья, –  а матери-то нет больше, молока материнского нет. А кормить-то чем? Мучались с ней: то картошку разжевывали и давали, то хлеб. А она все плачет и плачет.

Он всхлипнул, не в силах вспоминать и повествовать о самых тяжелых днях в своей жизни. Глаза молодого человека наполнились влагой, подбородок задергался, он часто заморгал, глядя то мать, то в окно.

— А нам немецких солдат на постой дали, –  снова нашел он в себе силы продолжить рассказ, еле сдерживая нахлынувшие эмоции, –  они терпели, терпели ее плач, нас предупреждали, кричали, ругались. А потом один из них выкинул ее в сени на мороз. Мы в ту ночь впервые заснули. Сил уже не было ее нянчить. Мать четыре ночи глаз не смыкала, мучилась с ней. Утром проснулись, а Тамары нет. В сени кинулись, а она там. Только синяя уже.

Он заплакал, дергаясь всем телом, громко всхлипывая и уже не пытаясь сдерживать себя. Сердобольные женщины тоже залились слезами, вытирая намокшие лица передниками. Старик на печи отвернулся, перестав смотреть на Илью. Старшая дочь хозяйки уткнулась в грудь матери, крепко обнявшись с ней, и тоже заплакала, не выдержав напряжения от горестного повествования гостя.

— Оставайтесь уже, не гнать же вас, –  проговорила сквозь слезы женщина. –  Потеснимся как-нибудь.