Книга Семнадцатилетний генерал, страница 46 – Александр Карпов

Алексей оторопел, когда услышал его прозвище. Точно так называла выведенная им из города женщина с младенцем на руках и двумя детьми рядом с ней того, кто выгнал ее потом из дома, где жила старушка, согласившаяся принять на постой обездоленную семью. Полицай подходил под это описание. Здоровенный, со злым лицом, гневными глазами, да и сам весь страшный. А еще орет. Все как она описывала. А главное, подходила кличка.

— Как бы не хуже Хряка этот оказался! – заявила тетка, когда полицай покинул ее дом. – Силища у него, по всему видно, тоже немалая. И страха на людей еще больше нагоняет.

— И откуда только такие берутся? – простонала, вторя женщине, ее престарелая свекровь.

Однако различия между прежним и новым главами местного отряда изменников-полицаев все же имелись. Хряк люто ненавидел своих прежних коллег по колхозу. К пришлым людям относился хоть немного, но все же мягче. Физическую силу он применял без разбора, чего раньше был лишен из-за суровости законов, действовавших до начала войны и утративших свою силу при оккупации. Вся его сущность, казалось, заключалась именно в выплескивании злобы на окружающих, в любовании их беспомощностью, в удовольствии наблюдения за страданиями людей, во власти над ними.

Бык не колотил всех без разбору для создания ощущения постоянного напряжения. Физическую силу он применял только тогда, когда хотел кого-то наказать, но именно за провинность. Укреплял тем самым дисциплину. Власть же для него не была целью существования. Он жил жаждой наживы, обогащения и получения постоянного удовольствия. Взять чужое было для него нормой. Алкогольные возлияния по вечерам происходили почти всегда. А в отношении к Алексею и его тетке он вел себя равнодушно, но только до того момента, пока, видимо, не получил соответствующих инструкций лично от Хряка.

С того момента юноша снова стал нести куда более тяжелую трудовую повинность, чем другие. Бык начал уделять ему особое внимание. Для острастки даже иногда хватал его за ворот куртки, трепал что есть силы и отталкивал от себя. Бывало, что и бил наотмашь по спине, давал пинка или просто подзатыльник. Обессиленный постоянным недоеданием, отсутствием отдыха и непосильной работой, Алексей терпел все эти издевательства. Он жалел тетку и ждал весны, когда отступят холода и можно будет сбежать в лес, найти там партизан или двинуться в сторону линии фронта, чтобы перейти ее и быть наконец среди своих.

О существовании каких-либо сил сопротивления в округе или еще где-либо в ближайших деревнях никто так и не слышал. Говорили только, что в конце осени и в начале зимы видели где-то отдельных красноармейцев, видимо, из числа тех, кто бродил по лесам после разгрома их воинских частей. К кому-то они даже заходили и просили помочь продуктами и дать ночлег. Но в этом люди боялись признаваться даже соседям из-за царившего напряжения и недоверия вокруг. Тут Хряк с Быком и другие немецкие приспешники свое дело знали.

— Ну, зачем ты с ним подрался тогда? – кричала иногда тетка юноши на него, напоминая Алексею о конфликте с полицаем. – Теперь житья нам нет пуще других. Волком Бык смотрит.

Тот молчал в ответ, прекрасно понимая, что его родственнице очень нелегко сейчас одной с детьми выживать в деревне. Идет война. Власть только оккупационная. Продуктов крайне мало – погреб полупустой. Часть даже пришлось отдать полицаям. Прав никаких. А сам Алексей, на которого она возлагала надежды как на главного помощника в хозяйстве, пользы почти никакой не приносил, потому что все время пропадал на принудительных работах.