Книга Лишние люди, страница 95 – Альбина Нурисламова

Делать этого Ира не стала, звонить прекратила.

С той поры минуло одиннадцать лет.

Ира привыкла жить одна, после окончания учебы работала в крупной компании, выплачивала ипотеку за квартиру; по меркам многих, жизнь ее складывалась удачно. Однажды чуть не вышла замуж, но вовремя поняла, что не стоит. По крайней мере, за этого человека.

Была ли она одинока? Пожалуй, нет. Во всяком случае, не больше, чем в детстве и юности, когда постоянно чувствовала себя гадким утенком, приемышем в собственной семье.

Когда та подруга, мать которой когда-то дружила с мамой Иры, прислала сообщение, Ира собиралась лететь в отпуск. Услышав новости, сдала билет, отменила бронь и вернулась в город, где не была целое десятилетие.

Шла по знакомой улице, с каждым шагом погружаясь в прошлое и снова чувствуя себя ребенком. Стоило больших усилий не сутулить плечи и прогнать с лица неуверенное, хмурое выражение.

«Ты больше не маленькая девочка, – сказала она себе, – а твоя мать…»

А мать умерла. В шестьдесят три года – молодая еще.

Надя не написала, не позвонила, не сочла нужным известить старшую сестру. Если бы не приятельница, которая нашла Иру в соцсетях, Ира так и не узнала бы, что стала сиротой.

Сообщение было лаконичным, за каждой строчкой явно считывалось недовольство: бросила мать, не навещала. «Она болела?» – спросила Ира, ответ был короткий: «Инфаркт».

Нужный этаж, знакомая дверь. У Иры имелся ключ, но это уже не ее дом, не годится открывать, врываться вот так, запросто. Поэтому она позвонила и стала ждать, когда откроют.

— А, это ты, – сказала Надя, увидев сестру. – Явилась не запылилась.

Они смотрели друг на друга, и Ира поняла, что Надя, вероятно, не сообщила о смерти мамы, поскольку попросту забыла. Не подумала.

Когда человек пьет, многие вещи перестают для него иметь значение. А Надя, судя по всему, пила, и сильно: следы злоупотребления успели накрепко отпечататься на лице, отразились на внешности. Надя выглядела старше своей старшей сестры.

— Тело в морге, – равнодушно ответила она на вопрос, здесь ли мама. – Завтра хороним. Попрощаешься.

Голос ее дрогнул, она посторонилась, и Ира вошла в квартиру.

— Можешь не разуваться, – бросила Надя. – Я не как ты, с утра до вечера тряпкой махать не стану.

Да, Ира заметила грязь и запустение.

— Ты жила с мамой? – спросила она, пройдя в захламленную гостиную.

— Уговаривала ее разменять, отдельно хотела жить. Ты меня понимаешь, тоже ведь сбежала от ее опеки.

Все было не так, но к чему возражать?

— А мать ни в какую. Считала, я без нее пропаду. Алкашкой обзывала.

Надя пробормотала что-то еще, Ира не разобрала. То, что мама признала существование проблем у «тонкой и одаренной» младшей дочери, было удивительно.

— Выпьем за помин мамочкиной души? – уже из кухни крикнула Надя. – У меня есть. Если не хватит, сходим еще.

Надя вернулась с бутылкой и рюмками; быстрыми, уверенными движениями разлила водку, вытащила из кармана немного размягчившуюся плитку шоколада, разломила.

— Колбаса есть, картошка вареная. Будешь?

Ира отказалась. Боль нарастала. Она вдруг остро осознала, что мамы больше нет. Пусть они давно не общались, но все же она – была. А теперь ее не стало. И жила она, судя по всему, плохо, была несчастна. Вспоминала ли о старшей дочери? Простила ли? Сожалела ли о ссоре и разрыве? Не узнать ответа, и от этого еще хуже.