Книга Дом на Баумановской, страница 99 – Юлия Лист

Пролетка, дребезжа, помчалась по Петровской улице, возница нещадно колотил лошадей, раздавая нагайкой направо и налево, выкрикивая прохожим: «Посторонись! Человек при смерти!» Вылетев стрелой на Петровский бульвар, который был пошире и не так запружен людьми, они покатили по Бульварному кольцу.

Грених прижимал к себе жену, стараясь не давать ей подпрыгивать вместе с пролеткой, ловя себя на мысли, что должен был прощупать ребра и оценить тяжесть травмы, но впервые в жизни потерял контроль и все, что мог – держать ее крепко, словно от одного только этого зависела ее жизнь.

Темная трехэтажная громада с рустованным цоколем, коринфскими капителями и гипсовыми розочками между рядами прямоугольных окон тотчас пробудила массу неприятных воспоминаний. Грених видел это здание со стороны только один раз – когда покидал его в 22-м – и хорошо запомнил фасад, потому что специально постоял подольше под воротами – хотел на всю жизнь запечатлеть в памяти место, где едва не был расстрелян. Он прекрасно ориентировался в подвалах, в которых провел, прячась от чекистов, два года, но совершенно не знал, что располагается на этажах и где искать хирургическое отделение.

В приемном покое его встретили медсестры. Он ворвался в больницу с Асей на руках и первую минуту метался как ужаленный не позволяя никому к ней прикасаться, хотя санитары уже принесли носилки и предлагали Грениху переложить больную на них.

К тому времени Асе вдруг полегчало. Она порозовела, попросила опустить себя на ноги, отказалась от носилок.

— Все хорошо, уже лучше, слава богу, – сказала она придушенно и, улыбаясь через силу, сделала шаг. Грених смотрел на кровавое пятно, расплывшееся на ее плече, и понимал, что все вовсе не хорошо, что ее рвало кровью, а это разрыв внутренних органов, наверное, пострадал желудок или легкие.

Явился дежурный врач из хирургического отделения, опросил Асю, устало глядя на нее, выслушал Грениха, который обеспокоенно указывал на бурое пятно на плече жены, уверяя, что начнется перитонит. Хирург покивал, повскидывал бровями, два раза зевнул, сообщив, что выпишет каких-то таблеток, и уже собирался выпроводить шумных пациентов, как Ася осела в руках Грениха, на губах ее выступила розовая пена, и ее начало крепко рвать кровью.

Хирург нахмурил лицо, тотчас начал отдавать приказания. И Ася исчезла на носилках в дверях хирургического отделения.

Для Грениха время опять замерло, остановилось, казалось, он бесконечно долго стоит посреди приемного покоя, окруженный медсестрами, и наблюдает медленно удаляющуюся на носилках жену, закрывающиеся за ней остекленные белые двери и возникающий перед глазами туман. Он мог поклясться, что в эти секунды был свидетелем рождения и гибели планет Солнечной системы. Сердце пронзило – она умрет, непременно умрет, она – такой нежный цветок, не переживет перитонита.

Он попытался прорвать эту блокаду.

От дверей его оттащили два санитара, говорили, как с маленьким, велели сесть на деревянную скамью сбоку от дверей. Грениху стало стыдно, он присмирел. Но сидеть не мог, стал ходить по приемному покою, мешал медсестре, которая принесла ведро и швабру и принялась стирать с пола кровь, опять посидел, попросил ее сходить узнать, как обстоят дела. Та отставила швабру, ушла, быстро вернулась, сообщив, что переживать не о чем, готовят операционный стол и эфирный наркоз. Грених опять сделал круг по приемному покою. Ноги сами потащили его к лестнице. И он спустился в морг.