Книга Дом на Баумановской, страница 89 – Юлия Лист

— Ему никто не позволит, – фыркнула Майка. – Знаешь ведь правило: один человек – одна комната. А он один в четырех жить собрался?

Коля лишь ухмыльнулся.

— Позволят, еще как! Я знаю кучу людей, которые живут в больших квартирах с кабинетом, с большой ванной. Писатель Горький, например, в Ленинграде занимает весь этаж в две квартиры. У Зощенко шесть комнат. Мама с ним знакома, и я однажды был у него в гостях. Атаман Степнов только об одном и мечтал, чтоб так жить. Теперь вот убил отца, мать заставил съехать… и наша квартира ему скорее достанется.

Майка недоверчиво хмыкнула.

— А чего он от тебя хочет? Зачем вот это? – она протянула ему свою ладонь, перепачканную черным.

— Это я сам придумал, – Коля бросил беглый, смущенный взгляд на ее руку. – Я же уже говорил. Хотел, чтобы ты перестала ко мне ходить. За жизнь твою, вообще-то, боялся. Он от меня не отстанет теперь. Зациклился на воспитании. Сначала он хотел, чтобы я рос честным человеком и знал только хорошее в жизни, занимался виолончелью, стал великим музыкантом и непременно был передовым пионером, комсомольцем, в партию вступил. Каждый день только об этом и твердил. Еще в усадьбе начал. «Никогда не становись таким человеком», – и показывал на своих бандитов. Но надолго его не хватило. Видно, заскучал по временам, когда верховодил своей собственной маленькой армией, и по своему синему мундиру и оттого переменился. Подозвал раз к себе…

Коля замолчал, скривил губы и долго ничего не говорил, уставившись перед собой пустым взглядом, очевидно, вспоминая какую-то неприятную подробность.

— И? – не выдержала нетерпеливая Майка.

— Ничего, – отвернулся Коля, передумав говорить, но тут же спохватился: – И сказал, что музыки и пионерства недостаточно, чтобы выжить, грядут тяжелые времена и я должен уметь за себя постоять.

— И что, для этого нужно было ударить человека?

— Когда руки в крови, душа черствеет, сердце становится холодным, а ум – острым.

— Это он так считает?

— Да.

Майка запыхтела, как чайник, возмущение переполняло ее и готово было вырваться из ушей горячим паром.

— А как же совесть? Она честного человека замучает.

— Вот меня и мучает, – с горьким вздохом ответил Коля. – Я, наивный, некоторое время считал, что меня никогда не коснется вся эта грязь, в школе учился, в театре играл, музыку сочинял, поэмы. Забылся совсем… Но день расплаты пришел.

— Я, я… – начала она. – Да я бы его сдала! Ты же столько ценного знаешь, во всем разбираешься. Пойди да открой весь этот его заговор.

— Не сдала бы, – возразил Коля, посмотрев на Майку как-то странно, с холодной уверенностью человека, знающего, что смертельно болен, и уже смирившегося с этим. – Ты своего отца хорошо знаешь? Вся его жизнь тебе известна? Скольких он людей на войне убил? А может, он тоже грабил? В те годы все грабили, у кого было оружие. Ты бы его сдала, что ли, если б узнала про него что-то ужасное?

— Нет, не говори ерунды. Папа никого не грабил. И ему не нравилось… убивать на войне, – обиделась Майка.

— Не обижайся, – вздохнул Коля. – Я об одном только и думаю – убежать, спрятаться.

— Это только трусы бегут и прячутся. Ты же не трус. Ты это доказал, когда вызвал Киселя на дуэль. Надо найти в себе силы и все это открыть.

— Ничего ты, Майка, не понимаешь! Как мне с этим всем быть? – громким шепотом вспылил Коля, отстранившись от нее. – Я его кражами всю жизнь живу, его воровством, даже статью стерпел.