Книга Дом на Баумановской, страница 88 – Юлия Лист

— Насиловали, – рубанула Майка. – И я не маленькая вовсе.

Коля стыдливо опустил голову.

— А он всем этим заправлял. Ходил как царь в своем узком темно-синем мундире без погон, с тремя золотыми полосами на манжетах. Такого ни у кого не было. Я потом искал в книгах, к каким войскам относится эта униформа. Это была одежда венгерских офицеров.

— Как у того убитого Миклушина на старом фото?

— Я не стал смотреть. Мне, знаешь ли, хватило кровавого пятна там, где у нас пианино, я о нем не знал… – Коля поморщился. – Но атаман очень гордился своим синим мундиром, преображался, когда надевал его, точно он был волшебный, меняющий личность, как плащ-невидимка. Только, надевая его, он не исчезал, а превращался в убийцу. Грабил, убивал, вешал, жег деревни, пока я, ни о чем не подозревая, занимался музыкой с австрийским беженцем, который страшно мучился от боли в ногах, но терпел, был мне хорошим учителем. Герр Вальтер его звали. Он умирал от воспаления, последний месяц лежал и не двигался, только очень тяжко стонал. Степнов его пристрелил… из жалости. Я не видел, он велел выйти. Но слышал… Один глухой выстрел и… все.

— Как же вам удалось спастись?

— Папа… его все-таки уговорил сдаться красным. Объяснил, что сопротивляться новым временам нет смысла. Без нас или с нами они наступят. Папа хотел отдать дом для артели, но Степнов воспротивился. Дал нам уйти, а дом все-таки спалил. Ты же, наверное, поняла – зачем? Чтобы разом уничтожить тех, кого в подвале запер… И няня моя… тоже тогда и сгорела. И мы переехали в город. Нас пожалели, потому что считали, что разбойник нас в заложниках держал. Конечно, никому ни мама, ни папа не сознались, что отчасти мы были с ним заодно. Мама тогда лихо придумала сказать, что я учился в деревенской школе… и мне два класса засчитали. Я ведь и вправду… я не учил математику второго года обучения. Ты меня раскусила… Теперь презирать будешь, да?

Майка не ответила. Сначала она опешила. А потом решила, что сделает вид, что ее это не волнует нисколечко. Но лоб ее невольно собрался гармошкой – подумать только: обманом перескочил два класса, в то время как она вынуждена была честно отработать с первоклассниками азбуку, не спать ночами и догонять школьную программу, мечтая поскорее попасть в один класс со своими сверстниками.

— А Савелий Илиодорович вас устроил в Рязани? – спросила она ровным тоном.

— Да.

— А в Москву он зачем перебрался? Этот атаман Степнов?

— Потому что всюду стал воцаряться порядок и грабить открыто было уже нельзя. Вот он и решил пересмотреть свои взгляды. Огляделся и стал проворачивать дела по-другому: тихо и незаметно. Он в Москву больше ста человек перетащил постепенно. Сам теперь занимает высокую должность…

— Какую это?

— Не могу сказать. Но у него везде свои люди: в Орготделе, в Моссовете, в жилищных советах и районных комитетах и даже в ГПУ и ГУСе. Ту статью помнишь про меня в «Пионерской правде»?

— Ну?

— Оказывается, это он ее выхлопотал. Ужасно боялся, что меня осудят за то, что я в подвале держал Киселя. Журналисту большие деньги заплатил, чтобы тот меня героем выставил. Теперь этот газетчик, комсомолец, между прочим, ему безотказно что хочешь напишет. И ГУС ему нипочем – Государственный учетный совет тоже им кормится. Он и своих ввел, и новых притянул, расплачивается чистым золотом, награбленным, но каждой золотой монете и всякой ювелирной безделке он придумывает такую легенду, что почти никто никогда не попадался. Возможно, он просто частью награбленного с кем-то очень высокопоставленным поделился, вот его и покрывают. Так что поймать его невозможно. Все нити, что он сплел, как паук, и развесил всюду, разбросал, уходят, исчезают, как в песках. Ты посмотри, какую махинацию он провел с Цингерами из квартиры над нами? Никто ничего и не заподозрил бы, если бы он не велел мне «драку понюхать», не поручил Киселю меня воспитывать, а Кисель не стал командовать. Он думал в квартиру въехать, чтобы к нам поближе быть, а я ему все испортил.