Книга Дом на Баумановской, страница 47 – Юлия Лист

За себя Цингер говорить упорно отказывался. И только после просьбы защитницы зал услышал от него, что он никаких контрреволюционных слов не говорил, что шел с работы и удара по голове не помнит. Грених понимал, что отмалчивался он еще и потому, что не хотел друга обвинять в нападении. Помнил он все прекрасно, конечно же.

Вызвали Киселя для речи потерпевшего, и тот опять начал жевать свою глупую и путаную историю о том, как разнимал дерущихся и получил несколько ударов от Цингера, упрямо заявлял, что служил на благо советского народа, пытаясь пресечь хулиганские действия и предотвратить начавшееся вооруженное восстание, а Цингер, мол, по пьяни сам упал где-то. Услышав это, Майка тихо зашипела, что он лжец и вчера на допросе другое говорил.

— Тихо, сейчас все будет, – успокоительно похлопал ее по плечу Грених. – Он, конечно, странный тип, на что надеется, непонятно.

— Тогда позвольте спросить, товарищ Кисель, – с мягкой улыбкой спросил Стельмахович, держа в руках помятый и изрешеченный дырами тетрадный лист в клетку, – почему вы написали вот это?

И он зачитал добытое Майкой признание.

— У меня его вырвали силой! – вскричал Кисель, указав пальцем на сидящую в первом ряду Майку. – Вот эта… эта самая девчонка! Она применила силу.

Все разом посмотрели на хрупкую девочку со стриженными по плечи прямыми волосами и с челкой, закрывавшей глаза, в сарафане в клетку и пионерском галстуке под воротником белой сорочки, некоторые даже привстали, совершенно естественно недоумевая, как это тщедушное дитя одолело такого здоровенного детину. В зале раздались смешки, послышались шуточки в сторону Киселя, обвинявшего школьницу, которая «применила к нему силу». Посмотрел на нее и Михэли. Впервые его лицо приняло иное выражение, кроме холодно-ледяного и презрительного. В чертах проступило удивление, он побелел и вцепился пальцами в скамью, боясь упасть в обморок.

Майка подмигнула ему.

— Нет! Майя ни при чем, это я его заставил, – послышалось сзади. Коля успел выкрикнуть это прежде, чем опять получил оплеуху от матери, и весь зал услышал ее громкое змеиное «Молчи!». Михэли, все еще держась за скамью, выпрямился, чтобы за головами разглядеть Колю. Во взгляде широко расширившихся глаз подсудимого зажглись волнение пополам с недоумением.

Коля вырвался из рук матери и прокричал:

— Это была честная дуэль, я вызвал его на бой!

— Будьте любезны сохранять тишину в зале заседаний, – обратился к галерке Стельмахович.

Но Кисель судью не услышал. Для него, в свете Майкиной выходки, изобличающей его как лгуна и труса, рушился мир. С диким рычанием: «У-убью!» – он развернулся и бросился в ряд меж скамьями, все ахнули, загудели, но два бравых милиционера успели подхватить нарушителя порядка под руки так, что тот повис на их плечах, болтая в воздухе ногами.

— Товарищ Кисель, – обратился Стельмахович после восстановления порядка, когда тот вновь предстал перед судейским столом, пыхтя, как испанский бык перед красным плащом матадора. – За угрозу убийством в зале суда вменяю вам две недели заключения под стражу. Итак. Вот здесь, – судья поднял вверх пресловутый листок в клетку, – вы написали правду?

— Это незаконно, – выкрикнул он опять, – они заманили меня в заброшенный дом, столкнули в подвал, собирались заморить голодом…