Книга После маскарада, страница 2 – Юлия Лист

— С чем-чем? – Воробьев сверкнул на мгновение юношеской, озорной улыбкой, но посерьезнел, осознав, что места веселью здесь нет, и судорожно застрочил в блокноте, вынутом из-за пазухи. Одет он был в черную кожаную куртку, протертую на локтях и воротнике, под ней неизменно накрахмаленная белая сорочка со значком «РКСМ» на груди.

— Вот оно что, – бросил за спину старший следователь, тоже морщась. – Вы полагаете?

— Очень похоже, – и Грених рассказал, как в детстве они баловались с братом, смешивая в кухне сахарную пудру с концентрированной серной кислотой и наблюдая, как из сосуда, дымившегося и смердевшего кислым, выползает страшный черный монстр. Будто живой, он шевелился и потрескивал, тянулся к детским любопытным мордашкам, норовя тяпнуть за нос. Наверное, не было такого мальчишки, который не пробовал смешивать многоцветные химикалии, стянутые из кабинета естественных наук в гимназии. Но опыт с сахаром и серной кислотой оставался самым зрелищным.

Мезенцев слушал, стоя вполоборота, заложив руки за спину и поглядывая на Грениха стальным взглядом искоса. Было ему за пятьдесят. Решительный, резкий, прошедший огонь и воду германской войны и революции, старый большевик, который, как и Грених, начинал свой революционный путь еще в кружках зарождавшегося «Союза освобождения», по образованию военный инженер. В народную милицию пошел, полагая, что служба его в угрозыске станет временной, но по особому распоряжению наркома юстиции перевелся в Мосгубсуд в 1923-м, так в нем и остался.

Говорил он сквозь зубы, превозмогая спазм в левой щеке и бесконечно проводя рукой с обрубленными мизинцем и безымянным пальцем по гладким, зачесанным назад волосам некогда красивого каштанового цвета, ныне погребенного под пеплом седины. Лоб у него был низкий, обезьяний, нависающий на глаза, и он все норовил его открыть.

— Кто бы мог подумать, Сергей Устинович, сахар с серной кислотой! – покачал головой Леша Фролов, усевшись на корточки в углу между торшером и полками, доверху набитыми журналами и подшивками газет.

Положив на коленку деревянный планшет и сдвинув кепку на кудрявый затылок, он принялся вычерчивать план квартиры. Карандаш в его руке так и носился по бумаге. В глазомерной съемке ему – выпускнику строительного факультета, мобилизованному из-за нехватки кадров на общественную помощь в Губсуд, – не имелось равных. Числился он стажером, но фактически был за помощника следователя. Работал самоотверженно, комсомолец, метил в судебные сотрудники.

— Где они сахара столько раздобыли? – медленно прохаживаясь, буркнул следователь. – Сколько здесь, по-вашему, Константин Федорович? Пудов пять, не меньше?

Пристальным, будто из перископа, взглядом он обводил завешанные гобеленами стены не тронутой перепланировкой и по-старому уютной комнаты. Оглядел почерневшую лепнину, буржуйку в правом от балконной двери углу, вишневого цвета шторы, парящих павлинов на абажуре люстры.

— Это только кажется, что много, – отозвался Грених. – Пены получается в несколько раз больше, чем было исходного материала реакции.

Профессор обошел стол и наткнулся на еще одну горку черной массы, которую было не разглядеть со входа из-за длины скатерти. Труп свернулся калачиком, на мгновение показалось, что его сожгли в серной кислоте живьем, но Константин Федорович отмел эту мысль – понятное дело, что жертва извивалась бы, пачкая все кругом, а ковер был не тронут, лишь тонкие струйки будто карамельного сиропа растекались от ног и головы покойника блестящими дорожками. Видно, сахар, перед тем как смешивать с кислотой, растворили в воде, чтобы реакция наступила скорее.