Книга После маскарада, страница 103 – Юлия Лист

— Si, si! – закивал Черрути. – Uomo! – он схватил себя за волосы и разлохматил их, сделав похожими на шевелюру Грениха, у которого всегда один глаз был почти полностью закрыт волосами.

— Uomo глаз одинаковий, voi – разний.

И Грених облегченно ударил тыльной стороной одной ладони по другой в весьма выразительном итальянском жесте, означающем радость.

— Ва бене! – воскликнул он и шлепнулся на свой стул. – Что и требовалось доказать. У меня глаза разные, что ж я об этом сразу не вспомнил.

Петя стоял с бледным восковым лицом.

— Ему лучше уехать из Москвы на время, – предложил стажер. – Если он начнет направо и налево всем рассказывать, что посещал какое-то сомнительное мероприятие, то у Италии с Советским Союзом возникнут трения. А вдруг это попадет в газеты? А вдруг ситуацию превратно истолкуют?

— Вы правы, Петя.

В течение следующего часа они выяснили, что Черрути посетил оба собрания, гипнотизер был в маске Януса, но сквозь прорези итальянец заметил чужие, не Грениха, глаза. Гипноз на него не подействовал, хотя итальянец ему был подвержен более других участников, и его вернули в зал. Черрути успел привыкнуть к женскому образу гипнотизера. Раппорт у него был с Ритой.

И он охотно поведал, что видел там Цыганку, которая прибыла сегодня в больницу, и что она зашла за ширму после него. Из радостных новостей – итальянец после выписки занялся фотографией и принес несколько снимков показать профессору.

Он вынул из внутреннего кармана пиджака конверт, склеенный из разительно пахнущей химикатами хрустящей бумаги, и протянул его Грениху.

Константин Федорович с любопытством вынул карточки и принялся их разглядывать. Черрути делал снимки переулков, ворот, парадных, кудрявых чугунных козырьков на фоне обветшалых стен, церквей, колоколен, Спасской башни, потонувшей в сизых грозовых облаках, стараясь поймать в объектив фотоаппарата мелкие детали. Эта скрупулезность была вполне свойственна его типу личности, его темпераменту и нраву. Меж фотографиями с изображением деталей попадались и великолепные панорамы, запечатленные из окон многоэтажек. Невольно вспомнилось, что одной из лепт, внесенных в список безумств, было – взобраться на крышу и изображать Купидона.

Повосхищавшись его работами, Грених предложил итальянцу отправиться в Ленинград, где фотографу большое раздолье.

— Только надо ехать вот прямо сейчас, в июле, пока там солнце и тепло. В августе уже не будет, – встрял Петя. – Хотите, я с вами на вокзал схожу, помогу билеты купить?

На чужом языке, вооружившись лишь словариками, Петя так ловко и быстро уговорил итальянца ехать в бывшую столицу, что Грених невольно ощутил укол ревности. Но одернул себя – какой ученик способный у него, метод внушения освоил на твердую пятерку.

Вечерело, солнце клонилось к закату, когда Грених с Петей, поздно пообедав в одной из городских столовых Нарпита, вооружились списком участников маскарада и шли на Воздвиженку, к дому № 8/1. В бывшем особняке Шереметева, в коммунальных квартирах проживал художник Синцов, выписанный в прошлый вторник. Рита узнала его в костюме Панталоне, да и Грених допустил мысль, что седые вихры, плохо спрятанные под красным колпаком, принадлежат Якову Васильевичу – в зрительном зале хроник сидел перед ним.