Книга Синдром Гоголя, страница 57 – Юлия Лист

Девочка надулась и некоторое время шла, низко опустив голову.

— Не по-пионерски это, – осторожно добавил Грених чуть спокойнее, чувствуя свою вину перед ней. – За такое могут и обсмеять.

Она промолчала, не подняв головы, руки ее были глубоко опущены в карманы пальто.

— Иногда, – сказала она тихо, доверительно, – дядька давал пострелять из табельного оружия и брал с собой на поимку преступников. Он, когда совсем пьяный был, я за него соображала. Я умная, правда, вот увидишь, я еще тебе это докажу.

Грених вновь лишь покосился, шагал дальше. «Теперь этого больше не будет, – хотел сказать он, но мысли остались лишь внутренним монологом. – В Москве из тебя сделают человека. Остались еще хорошие учителя прежней закалки. В школах нового образца еще не разучились воспитывать степенных барышень. Пусть по-пионерски, по-комсомольски, пусть называют это как угодно, но все лучше. И по покойницким ходить я запрещаю!»

Но вслух ничего не сказал.

— Я степенной барышней быть не хочу, – вдруг выдала девочка, заставив Грениха побелеть при мысли о том, что она обладала воспетым Бехтеревым даром телепатии и сейчас просто подслушала его мысли. – Я и волос не ращу, и платья ненавижу. Потому что быть барышней опасно для жизни. Все, что барышню делает барышней, тянет за собой хвостом кучу неприятностей. Тряпье, косы, безделки! Вот чего стоит задрать юбку и подвергнуть принуждению? В нашем уезде с барышнями только так и поступают. А коса зачем барышне? Чтобы за нее оттаскать как следует, а потом к хвосту кобылы привязать. И несет тебя она по перепаханным полям версту, другую, ты не чувствуешь шеи, спины, ноги-руки болтаются, как у куклы, кости скрипят, лицо кровью залито, вся ты в лошадиных помоях. Целый день кобыла по лесу как ошалелая бродит, и ты к ее заду подвешенная, чудом живая, но самой не спастись. А потом тебе косу эту ножами срезают вместе с кожей, потому что веревка намертво припеклась к хвосту и волосам. Больше я длинных волос не ношу. И буду срезать их, едва отрастут хоть на дюйм. Так и знай. Потому как и в драке эти волосы – одна помеха. Схватить за загривок и оттаскать почем зря – запросто.

— Это кто же посмел? – сорвалось с побелевших губ Грениха. – К хвосту?..

— Да Петяйка и посмел. Говорил, оттаскает меня за косу. А он слово держит, сукин сын. Он меня однажды чуть не утопил в озере, насилу выбралась. Они с мальчишками проверяли – настоящая ли я ведьма, нацепили на шею веревку и камень повязали, и – в воду. А я ж бессмертна! Я выплыла и его на дно с собой потащила. А он хвать меня за косу, а я его…

Она еще долго рассказывала о своем противостоянии с деревенской шпаной во главе с неким Петяйкой. Пораженный признаниями девочки, Константин Федорович шел молча, механически и уже почти не видя перед собой земли. Давился приступами ярости и горького отчаяния. Ведь даже и не задумывался прежде, чем она жила все эти годы. Удовлетворился холодным отчетом, что до семи лет за ней присматривали милицейский и жена его, которая по всему видимому была нездорова на голову.

И к месту ли теперь его нравоучения, уместны ли вообще все будущие попытки воспитать? Майкина психика была плодом людской беспощадности, распущенности и жестокости – всего того, что в эти темные времена выползло наружу трупными червями, гнездившимися в самом сердце человечества, всего того, что раньше принято было прятать по углам и прикрывать манерами, верой, учтивостью. Оно лезло и лезло и все не кончалось. Грених боялся даже представить, какие еще факты ее прошлого раскроются бутоном ядовитого крокуса в будущем.