Книга Синдром Гоголя, страница 55 – Юлия Лист

— Впервые вижу святое лицо, которое бы хозяйственной части не касалось.

— В те еще года, при царизме, митрополит нашей епархии совсем прихожанами не занимался, вот он большей части хозяйственником и был, потонул в бюрократических делах. А без святых проповедей не будет дохода с прихожан, так ведь? Нужен был каноник, который бы за него службы отправлял. Отец Михаил стал ему викарным архиереем. От всех хозяйственных и административных дел был освобожден и занимался паствой. Вот и снискал любовь.

С его лица по сей день не сходит такая прям святость, такая одухотворенность, что только ради того, чтобы на него глянуть, народ стекается со всех окружных городов, деревень и сел. Сейчас реже, но в Рождество – не протолкнуться, даже комсомольцев теснят. Сейчас не зазорно всякого дьякона и ругнуть, если пристанет со своими списками, а перед этим все охают да ахают. Тьфу! А как он говорит сладко, заслушаешься и счет времени потеряешь. Прихожан в былые времена так много здесь было! – я еще в школе прапорщиков учился, видел его юную просветленную морду, вечно мелькающую у храма, который насилу вмещал все число явившихся послушать сладкоречивого монашка. Настоящий серый кардинал. А живет, говорю, по-прежнему в монастыре, в самой скромной келье, иконописью занимается. Своды куполов в городском храме расписал в прошлом годе фресками, чтобы стены голыми не казались. За его иконками весь честной народ гоняется.

— А что случилось с бумажной фабрикой? – спросил Константин Федорович.

— Стоит в запустении. С тех пор, как помер отец покойного, никому до нее нет дела. Сестра Кошелева поднять такое предприятие самостоятельно не смогла. Служащие стали покидать свои рабочие места еще до войны. А фабрика была воистину богатой, нужен ей хороший капитал на восстановление, но где его возьмешь? Такие агрегаты в ней установили, отлитые и собранные на иностранных заводах. Сейчас все это стоит – пылью покрывается, на дне водонапорной башни до первого уровня вырос холм из мусора всякого, поросший полынью. Эту башню тоже не достроили, для нее водяную турбину собирались приобрести, не успели. А при Кошелевых, говорят, на сто тысяч рублей продукции в сто тысяч пудов фабрика выпускала! Двести человек рабочих! Кошелев носил звание личного почетного гражданина. Но мало-помалу лечение в Европах высасывало из него все средства. Фабрика загнулась задолго до смены власти, поэтому никто ею заниматься и не хочет. Черт знает, может, отец Михаил на нее глаз и положил, надо это проверить. Жаль, что пришлось Кошелеву обанкротиться, растратившись на такую ерунду. Болезнь сына, конечно, редкая, но уж больно надуманная.

— Нет, вы ошибаетесь, – возразил Грених. – Нарколепсия давно признана довольно тяжелой патологией. Кошелев сильно страдал, в чем вчера я убедился лично, два часа слушая его страшную, достойную какого-нибудь мистического романа, исповедь. Он не мог спать, уже сходить с ума начинал с утомления, постоянно думал, что очнется в могиле.

— Вы полагаете? – в наивном удивлении милиционер вскинул бровь. – Это же прямо как у Гоголя получается.

— Во времена Николая Васильевича как раз и была распространена мода на боязнь быть погребенным заживо, – стал объяснять профессор. – Он сам просил в своем завещании «не погребать до тех пор, пока не покажутся явные признаки разложения».